Сеансы для эстетов и невежд

Юрий Погребничко — гусар и странник

Наталья Казьмина, Культура, 28.11.2002
Он давно мечтал о театре, который бы задевал «вне слов и понятий, вне сюжета и сцепления эпизодов». И он его создал. В его спектакли, поставленные по классическим текстам, впадаешь, как в сон или болезнь, целиком. И бредишь сюжетом скорее собственным, чем общеизвестным. Его спектакли плотно утыканы интеллектуальными гэгами. Они искрят, как два поцеловавшихся электрических провода: от ироничной невозмутимости актеров — и сентиментального волнения, которое вдруг овладевает вами. От узнавания вами себя в каком-нибудь герое классической литературы — и от смеха сквозь слезы, который рождает эта самооценка. От столкновения в актерской игре условности и бытовизма. От неожиданных шифровок и расшифровок до боли знакомых реплик. От алогичного сопряжения текстов, которое в любом другом театре немыслимо.

Писать о Погребничко — мука, потому что всегда хочется объяснить, как это сделано: «то в виде елочки густой, хотя и однобокой, то в виде лесенки крутой, хотя и невысокой». Но понимаешь, что вязано это в пять ниток, сложным узором, да клубками разных цветов, и тормозишь на полном ходу. Вот распорешь, а как было, не свяжешь. Просто не свяжешь концы с концами. Поэтому рецензий на Погребничко, как правило, не выходит. Всегда получается ОКОЛО. Пишешь не столько о нем и спектакле, сколько отвлекаешься на себя. Договаривая Погребничко, как правило, договариваешься до банальностей. Выглядит неубедительно. Сегодня Погребничко может позволить себе выбирать — кому нравиться. Таких режиссеров немного, но они еще есть. Иногда они входят в моду, как мюзиклы и мини-юбки. Потом на время их с позором для себя забывают. Это «проходили» и Петр Фоменко, и Кама Гинкас, и Анатолий Васильев, и Михаил Левитин. Но это в них мало что меняет. Они не умеют и не хотят быть другими.
Даниил Гранин как-то посетовал, что в нашем обществе нет настоящей богемы — то есть «творцов, равнодушных к пошлой современной буржуазности». Оказалось, есть. Погребничко — один из них. Время и место для него не точка в пространстве. Они отбрасывают длинную тень. Может, поэтому к нему ходят и эстеты, и невежды. Каждый получает свое.

Однажды он сказал, что все его спектакли — о смерти. Я бы подправила: спектакли Погребничко сделаны в присутствии смерти. То есть с мыслью о конечности нашего бренного бытия. А значит, с ощущением контекста, общего для всех. Погребничко склонен к метафизике. В его театре существуют одновременно все времена, живут все воспоминания и даже фантомные боли. Времена и нравы он спрессовывает в идеальные образы и банальные штампы и с ними ведет игру. Она иронична. Можно даже сказать, что Погребничко ироничен по отношению к своей иронии. Однако, несмотря на множество пластических и стилистических кульбитов в его спектаклях, больше всего режиссера занимает, «как сложены слова». Он еще и литературен, как все его поколение. 

Похоже, сейчас Театру ОКОЛО грозит новый всплеск популярности. Почему — можно попробовать угадать, поглядев три последних спектакля Погребничко: «И где тут про воскресение Лазаря?», «Странники и гусары» и «Перед киносеансом». В первом соединилась пьеса Володина «С любимыми не расставайтесь» и сцены из «Преступления и наказания», во втором — вампиловский «Старший сын» и чеховские «Три сестры», в третьем всего лишь напевают популярные романсы 30-х и 40-х и читают рассказ Сарояна. Погребничко не стал другим. Показалось новым его настроение, мелькнувшее еще в «Советской пьесе» С. Злотникова. Режиссер по-прежнему живет «непоспешно» (Д. Самойлов). Рассматривает прошлое как повод настоящего. И мог бы повторить за Набоковым: «Я люблю следить за странными очертаниями теней, упавших на далекие жизни». Но подозрение, что люди смешны — смешны их потуги быть красивыми, играть героические роли, выражаться умно и слыть невозмутимыми, — уже не вызывает в нем ни ужаса, ни презрения. Куда любопытнее, что никогда не бывают смешны одиночество и великодушие. 

Если раньше жизнь, проносившаяся мимо, вызывала в нем глухую досаду (так, по крайней мере, казалось), если раньше его задевало, как мельчают и эта жизнь, и ее герой, то теперь его взгляд потеплел. «Жизнь всегда мудрее нас, живущих и мудрствующих», — будто согласился он с вампиловским Сарафановым. В давнем чеховском спектакле Погребничко на беленой стене висели кружевное платье и детская матроска, в какую, наверное, одевали еще наследника Алексея, а драму Чехова неуклюже разыгрывали клоуны в оранжевых куртках строительных рабочих. Контраст был очевиден. Теперь вот Сарафанов (А. Левинский) примеряет на себя и шинель Вершинина, и его монолог. «Когда-нибудь встретимся», — вдруг обещает ему чеховский Федотик и протягивает книжку с карандашиком, которую должен был подарить Ирине. В этом «когда-нибудь» звучат надежда на примирение. 

Прежде Погребничко был чем-то похож — или хотел быть похожим — на подпольного человека Достоевского. Расчесывал застарелые раны с каким-то садистическим удовольствием и мог бы цитировать с вызовом: «Я злой человек, неудобный я человек». Упорно ища «своего» Чехова, досадовал, что и Чехов, и его эпоха навечно погрузились в прошлое, как Атлантида в океан, а нам завещаны лишь поиски и неумелая рефлексия. Теперь к Чехову примкнули Володин и Вампилов, тоже наконец осознанные публикой как классики, и к рефлексии добавились приступы ностальгии. Обе эпохи, любимая и нелюбимая, стали прошедшими и встали рядом. И возникли в спектакле «Перед киносеансом» два молчаливых алебастровых соглядатая той и этой жизни: грустный Гоголь и гордая девушка с веслом. Обе «скульптуры» забиты досками, назначение которых понятно лишь нашему, советскому, человеку: так прежде перед Новым годом прятали елки в городских парках — чтоб не сперли. И Гоголь, и девушка — тоже ведь «наше все».

Блеклая, бедная советская провинция, существовавшая в трагическом разрыве со своим литературным и историческим прошлым, вызывала некогда в Погребничко глухое и законное раздражение. Он жил, любя и ненавидя. Пытаясь избавлять себя и нас от врожденных комплексов и понимая, что это вряд ли возможно. Теперь чувства уже не так остры, комплексы порой кажутся достоинствами. Официальные «прелести» той жизни канули в Лету, а воспоминание о людях стало нежнее. «Жаль, что мы друг другу так и не успели что-то очень важное сказать», — пленительно выпевает «перед киносеансом» клоунесса Наталья Рожкова. И сотни раз слышанная строка романса вдруг осознается как символ быстро убывающего времени.

Пространство советской страны, которое Погребничко исколесил в своих спектаклях вдоль и поперек, разомкнулось (вдруг! наконец-то!) в пространство русской ментальности. Боль обернулась философией. «Русский человек», как и прежде, подвержен приступам «русской тоски», не умеет ужиться даже с собой, все мучится и никак не начнет просто жить. Он не в ладах с настоящим всегда. И в очень сложных отношениях с прошлым. Это ощущение непреходящего принесло в мир Погребничко если не гармонию, то душевное равновесие. Поэтому, должно быть, советский шлягер «Сиреневый туман» зазвучал в нем так же трагически-торжественно, как и марш из «Трех сестер» или «Прощание славянки». Поэтому так естественно примостились рядышком на сцене и Раскольников с его идеями о праве на убийство ради счастья близких, и Свидригайлов с его рассуждениями о баньке с тараканами, и бесконечная вереница володинских супругов, которые разводятся в советском загсе по самым нелепым поводам. Все бесприютны и одинаково несчастны. И сестры Прозоровы с их тоской по Москве, и Сарафанов, играющий на танцах и похоронах, а мечтающий об оратории «Все люди — братья». И забредшие к ним на огонек чеховский Вершинин и вампиловский Бусыгин. 

В сущности, театр Погребничко всегда был ностальгическим кабаре (так он определил когда-то жанр спектакля «Русская тоска»). Он был исповедален — для тех, кто хотел этой исповеди. Хотя, заслоняясь иронией, режиссер никогда не позволял себе надрыва. В одном из последних спектаклей он вдруг разрешил себе прежде невероятное для него, сегодня непереносимое для сцены — чистую проповедь. То ли потому, что душа его изнемогла от одиночества, то ли потому, что он обрел наконец актрису, способную не сфальшивить. В финале «Воскресения Лазаря» на сцену вышла девочка с глазами и улыбкой ангела, излучающая покой и счастье, и произнесла слова Алеши Карамазова — о любви к людям, похожим на «хорошеньких сизых птичек», и о том, что «ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее… как какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства». Звали девочку (что в данном случае не странно) Маша Погребничко.

В парке Чаир распускаются розы. Три музыканта (Николай Косенко, Александр Кулаков, Юрий Кантомиров) и певица Наталья Рожкова виртуозно и гомерически смешно разыгрывают концерт «Перед киносеансом», эту сентиментальную поэму провинциальных отношений. Кружится по сцене девочка с улыбкой ангела, в бабушкином «взрослом» наряде. Она, должно быть, воображает себя принцессой. А зритель, пожалуй, вспоминает в этот миг свою первую любовь. Так Погребничко сочиняет свою ораторию «Все люди — братья». У Сарафанова, кто помнит, партитура уместилась на одном нотном листке. У Погребничко спектакль длится час с небольшим. «А может, ее и надо так сочинять, эту музыку?»





Другие ссылки

…Когда речь идет о чуде, Ася Иванова, Вечерняя Москва, 9.09.2013
Сердечная достаточность, Галина Шматова, АФИША@MAIL. RU, 9.09.2013
Интервью с режиссером Андреем Тупиковым, Дмитрий Хованский, специально для сайта, 9.05.2013
Равенства не надо: Александр Володин, Вячеслав Огрызко, Литературная Россия, № 45-46, 12.11.2010
«…но живого, а не мумию…», Вера Калмыкова, Для сайта театра Эрмитаж, 6.02.2009
Спят усталые игрушки, Анастасия Томская, Новые известия, 15.10.2008
Бедная родственница таланта, Наталия Каминская, Культура, 9.10.2008
Устаревшая сестра, Марина Шимадина, Коммерсант, 9.10.2008
Сеансы для эстетов и невежд, Наталья Казьмина, Культура, 28.11.2002
Режиссер на обочине, Марина Давыдова, Время новостей, 19.07.2002
Дом, которого здесь нет, Юрий Фридштейн, «Литературная газета», 2002, 2002
Кондуктор понимает, Дина Годер, Еженедельный журнал, 16.11.2001
Валенки и ушанки, валенки и каблучки, Геннадий Демин, Культура
Непрерывное воскрешение, Геннадий Демин, Российские вести