Михаил Левитин: «Мне нравится эта жизнь. Ненасытно!»

Фрагмент

Татьяна Бек, Лехаим, 1.12.2005

 — …А как вы со Шкловским познакомились?

 — Учась в ГИТИСе, в журнале «Театр» я прочитал сцену из незаконченной пьесы Олеши. Публикация была Саши Ильф? Я был на втором курсе, кажется, и я себе сказал: «Всё. Вот мой Гамлет». И поставил сцену из этой непонятной, неизвестной пьесы. Она имела успех. А дальше, если так сразу всё рассказать, двадцать лет я сочинял возможные варианты этой пьесы. Я встретился с Ольгой Густавовной (вдова Ю. Олеши. — Ред.), она позвонила Виктору Борисовичу при мне и спросила: «Пришел мальчик, просит черновики Занда. Дурак или авантюрист?»

 — При вас?

 — При мне, я же мальчишка был. И он ей отвечает: «Возможно, не дурак, но безусловно авантюрист». Обстоятельства так сложились, что я эти черновики потом получил. Завлит моего театра — Ира Озерная — написала мне, когда еще не работала у меня, письмо с признанием в любви к моим спектаклям и к только что вышедшей книжке прозы. И вдруг я читаю: «а над всем этим — Юрий Карлович Олеша» — и восклицательный знак. Оказалось, она работает в РГАЛИ над Олешей. Я приехал к ней и сказал: «Ира, спасибо вам за это письмо, теперь прошу вас, посадите меня в читальный зал и, пожалуйста, принесите мне всё». Оказалось — тысяча листов. В течение недели я приходил: «Говорю вам точно: здесь должен быть монолог директора театра». — «Здесь ничего нет». И вдруг на промокашке — монолог директора театра. «Здесь должна быть любовная сцена между этим и этим. Два варианта этой сцены…» Я за двадцать лет до чтения этих черновиков догадался. Когда я прочитал и сделал свою композицию, мне понадобилась поддержка, чтобы ее пробить. Главным образом должен был поддержать Шкловский. Это было важно для меня, всех людей двадцатых годов в Москве я должен был увидеть.

 — То есть тех, кто в семидесятых годах еще оставался жив? Кто это был?

 — Ну, Риточка, Рита Яковлевна Райт. Она же называла меня «корешок», она говорила: «Ты наш, ты наш, ты должен был родиться тогда». Я всю жизнь этим горжусь? Шкловский, Сельвинский, Каверин. Каверин был поклонником «Школы клоунов» — моего Хармса — и писал о нем. Это был, как ни странно, Катаев, с которым у меня была невероятно смешная, интереснейшая встреча.

 — Вы такие интересные говорите вещи!.. Только скажите, вы про Катаева уже писали где-то в мемуарах? Я хочу быть первооткрывателем.

 — Нет, никогда. Вы будете первооткрывателем с Катаевым безусловно. Но со Шкловским я не закончил? Там вы тоже можете быть первооткрывателем.

 — Замечательно.

 — Я приехал к нему на дачу. Там была его дочь Варя, внук Никита и секретарь Саша Галушкин. И вот они мне принесли Виктора Борисовича из кабинета. Я говорю «принесли», потому что лицо шло впереди, торс сзади, а ноги вообще черт знает где.

 — Год, какой год? Я, как зануда, люблю даты?

 — Год? Если я поставил Олешу в восемьдесят шестом году, то это и был восемьдесят шестой либо восемьдесят пятый.

 — Но он вскоре умер?

 — Что-то совсем накануне смерти. И вот его принесли ко мне, посадили в кресло. О! То, что произошло после этого, — это большое счастье. Для меня он был? сила. Сила.

 — Он вообще гений. 

 — Ну, гений совершенный. Это был какой-то МОЙ человек. Он сел в кресло — это было так смешно, — откинулся назад, взял мою рукопись («Нищий, или Смерть Занда». — И. С. ) и стал ее читать над головой, вот так? (Показывает.) Он сказал: «Хорошо, мне это понравилось» — и написал во все инстанции с требованием, чтобы ее ставили.

 — То есть он это признал как пьесу?

 — Именно как пьесу. И пришел на спектакль «Школа клоунов», несмотря на то, что они были в конфликте с Кавериным, а Каверин спектакль очень хвалил. Но как хвалил Шкловский, так меня не хвалил даже Каверин! Он сидел в зале и каждый акт менял головной убор, извлекая их из портфеля, — он сидел в тюбетейке, в меховой шапке, в кепке… Каждый антракт он мне рассказывал какую-то притчу. Я НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ, кроме какой-то пчелы, — так я нервничал по поводу спектакля! Он написал мне на «Энергии заблуждения» огромный период, и Саша Галушкин сказал, что это не расшифрует даже он? И вот появилась эта статья, где он объяснил, какой это театр…

 — Где это было напечатано?

 — В журнале «Театр», и в его сборнике это есть. Это была мощная поддержка. А потом я пришел к нему на похороны. Я пришел первым в Малый зал ЦДЛ, была только семья. Я очень страдал, а вхожу — все смеются. И прежде всего смеется в гробу Виктор Борисович, это меня поразило. Печеный такой весь, печеное такое яблочко, и они стоят вокруг, веселые, болтают о чем-то… Они ко мне как к члену семьи отнеслись и я чувствую, что неправильно несу в себе такую скорбь, надо что-то менять, — как-то пристраиваюсь, и очень тяжело. Говорю: «Никита, а как дедушка умирал?» И тут я всё абсолютно понял, и всё завершилось, и всё сошлось. Он сказал: «Ну, вы знаете, он сломал шейку бедра, лежал в Кремлевке, медсестер к себе не подпускал, а материл и говорил только одно: „Г-споди, прости всю ту ересь, которую я написал. Г-споди, прости всю ту ересь, которую я написал“». Так мы его похоронили? Вот Шкловский — это то, как я представлял себе двадцатые годы?

 — Да, правильно.

Другие ссылки

Линии судьбы попутчика Занда, Ирина Озёрная, предисловие к изданию: Олеша Юрий. Зависть. Три Толстяка. Воспоминания. Рассказы. — М. : Эксмо, 2013
Король и сказочник Юрий Олеша, Ирина Озёрная, портал «Дети Москвы», 01.2007
Михаил Левитин: «Мне нравится эта жизнь. Ненасытно!», Татьяна Бек, Лехаим, 1.12.2005
Герои времени, Петр Вайль, Радио Свобода