Король и сказочник Юрий Олеша

Ирина Озёрная, портал «Дети Москвы», 01.2007
Знаменитый автор «Трёх толстяков» оставил нам не очень большое литературное наследие. Но зато какое! Блистательный роман «Зависть», несколько филигранных рассказов, пьес и удивительную книгу размышлений о времени и себе, где поведал нам о детстве, футболе, искусстве и братьях-художниках, изданную после его смерти под заголовком «Ни дня без строчки». Не так давно в более полном варианте и другой композиции она появилась под названием «Книга прощания».

Волшебная сила
В жизни Олеша был абсолютным волшебником, сказочником, королём и нищим одновременно. То есть поэтом по самому высокому счёту.
Изъяснялся он исключительно притчами, больше всего на свете ценил слово художественное, терпеть не мог информационный газетный стиль, а из множества поэтических приёмов предпочитал метафору.
Конечно же, этот приём в литературе доступен только художникам, обладающим волшебной силой слова. Ведь метафора возникает путём превращения обычных, казалось бы, предметов и явлений в новые, невероятные поэтические образы. И происходит это исключительно благодаря особым — волшебным! — глазам художника.
А поэт и сказочник Юрий Олеша своими глазами видел, что «гром запрыгал, как мяч, и покатился по ветру» и то, что юбки жён горожан «походили на розовые кусты», а фонари — «на шары, наполненные ослепительным кипящим молоком» («Три толстяка»). Он своими ушами слышал «овацию листвы» и то, что «сквозняк пел, как прачка». Любил уточнить: листья дуба — «трефовые» («Любовь»), а «цыганская девочка — величиной с веник» («Альдебаран»).
Да, глаза его были так удивительно устроены, что красивое он видел прекрасным и, совершенно не перенося языковых штампов ни в литературе, ни в разговорной речи, пытался заново переименовать мир, щедро делясь своими открытиями с читателями. И читатели, глядя на мир глазами Олеши, тоже становились поэтами, обретая способность видеть и «мускулистый ветер», и «раскрытый рояль, похожий на фрак», а в облаке, повисшем над городом, — «очертания Южной Америки» («Зависть»).

Король метафоры
Его называли Королём метафоры! И, заметьте, коронован ею он был в самое густонаселённое великими художниками время — в 1920-е годы прошлого столетия, когда гениев народилось столько, что они даже стали сбиваться в стаи по интересам. Футуристы, имажинисты, акмеисты, обэриуты…
И фамилия у него была сказочно-лесная — О-ле-ша. В ней слышится дремучее слово «леший», а по-польски (происхождение у него было польско-дворянское) она означает: молодой олень, оленёнок. И отчество у него было сказочным — Карлович. А бабушку его звали уж совсем невероятно — Мальвина. Случайное ли это совпадение или Олеша каким-то образом поучаствовал в процессе переименования персонажей сказки Карло Коллоди, по мотивам которой Алексей Толстой написал «Буратино»? Ведь в «Приключениях Пиноккио» девочку с голубыми волосами зовут Маленькая фея, а старика, сделавшего из полена деревянного человечка, — Джеппетто. Может, и не случайно Валентин Катаев в книге «Алмазный мой венец» именует Юрия Карловича «ключиком»? Во всяком случае, известен тот факт, что Алексей Толстой, собираясь написать сказку-воспоминание о «Пиноккио», пригласил в гости своего давнего знакомого, опытного уже сказочника Олешу, который вспоминал об этом так:
- Слушай, — говорит вдруг Толстой, — у меня есть один замысел. Рассказать?
И я выслушиваю историю о том, как он, Толстой, будучи ребенком, прочел некую повесть о деревянном человечке…
 — Так вот слушай, что я хочу сделать. Написать книгу о приключениях деревянного человечка, причём объяснить читателю, что в данном случае, я именно вспоминаю прочитанное и забытое… Что ты скажешь? По-моему, это хороший приём.

Кроме того, что Олеша похвалил замысел, о продолжении этого разговора ничего не известно. Судя по всему, произошёл он в 1934 году. К этому времени Олеша приобрёл уже славу сказочника, равного Гофману или Андерсену. По его инсценировке романа «Три толстяка», уже неоднократно роскошно изданного с 1928 года, шли спектакли на главных сценах страны: во МХАТе, в Ленинградском БДТ, а в Большом театре готовилась премьера одноимённого балета.
Но, надо заметить, что слава Короля метафоры обрушилась на него вовсе не после публикации «Толстяков», а за год до того — после выхода в свет его «Зависти», диковиннейшей жемчужины в литературе 1920-х годов прошлого столетия. Главной книги жизни Олеши. Но не будем забегать вперёд.


В распиленном мире
Он, дворянин, успел-таки родиться в ХIХ веке: в 1899 году, в Елисаветграде (Кировоград). Вскоре после его рождения семья переехала в Одессу, где прошли его детство и юность.
С разбегу он оказался в разъёме эпох, видел радостный взлёт цивилизации на следующую её ступень, и одновременно — варварское распиливание мира его страной, на старый и новый.
Страна начала жизнь с нуля. Она помолодела, посвежела и строем зашагала — вперёд!.. к победе!.. — под веселящие марши. Безжалостно круша на своём пути всё, что считала «бывшим» и «вражеским», она расправлялась и с вековой культурой. Уничтожая её, на абсолютно пустом месте строила она свою, палеолитовую — советскую.
Тема последнего сопротивления старой культуры, названная им «заговором чувств», станет главной во всех его произведениях.
Он, подросток, не услышал тогда, в тех победоносных маршевых кличах, предупреждающего его сигнала опасности. Он был ослеплён новизной мира, совпавшей с новизной его детского восприятия. Революцию он называл романтикой, а неуёмную пропаганду физкультуры и спорта — приглашением к рыцарским турнирам.

Его футбольное королевство
В Ришельевской гимназии, которую Олеша окончил с золотой медалью, он прославился не только как лучший ученик и поэт, сумевший, ко всему прочему, блестяще перевести с латыни вступление к «Метаморфозам» Овидия. Он был и знаменитым хавбеком (устаревшее название полузащитника), на равных игравшим в одной команде с будущей суперзвездой мирового футбола — Григорием Богемским. Именно на футбольном поле произошла первая встреча Олеши с Валентином Катаевым, его ближайшим другом до середины 1930-х, после чего их дороги принципиально разошлись. Олеша выбрал путь нищего, а Катаев — писательского начальника, барина. Правда, на старости лет Катаев в «Алмазном моём венце» много интересного расскажет об Олеше-«ключике». Там описана и их первая встреча:
Крайний левый перекинул мяч с одной ноги на другую и ринулся вперёд — маленький, коренастый, в серой форменной куртке Ришельевской гимназии, без пояса, нос башмаком, волосы, упавшие на лоб, брюки по колено в пыли, потный, вдохновенный, косо летящий, как яхта на крутом повороте.
С поворота он бьёт старым, плохо зашнурованным ботинком. Мяч влетает мимо падающего голкипера в ворота. Ворота — два столба с верхней перекладиной, без сетки.
Продолжая по инерции мчаться вперёд, маленький ришельевец победоносно смотрит на зрителей и кричит на всю площадку, хлопая в ладоши самому себе:
 — Браво, я!
(Вроде Пушкина, закончившего «Бориса Годунова»: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»…)
 — Кто забил гол? — спросил я.
И тогда второй раз в жизни услышал имя и фамилию ключика. В первый раз я их, впрочем, не услышал, а увидел под стихами…
Тогда я никак не мог предположить, что маленький ришельевец, забивший левый ногой такой прекрасный гол, и автор понравившихся мне стихов — одно и то же лицо… Я подошёл к нему… назвал себя. Он назвал себя… Мне было семнадцать, ему пятнадцать.

Да, если бы из-за невроза сердца, обнаруженного вдруг у Олеши в детстве, врачи не наложили вето на его занятия спортом, из него вполне мог бы вырасти и король футбола. Но он стал королём метафоры, воспевшим футбол. Лучшие «футбольные страницы» в литературе принадлежат ему. В романе «Зависть», например, сюжетная развязка происходит именно на футболе, на фоне международного матча. А финал пьесы «Заговор чувств», написанной по мотивам «Зависти» для Театра им. Евг. Вахтангова (премьера состоялась в 1929г.) завершается эффектной ремаркой:
Марш. Идут футболисты по лестнице. Двадцать два человека в пёстрых одеждах. Рукоплескания. 
И не случайно, что до конца жизни Олеша дружил с прославленным капитаном «Спартака», «флагманом советского футбола» Андреем Старостиным. Кстати, «флагман» сам замечательно рассказал об этой дружбе в сборнике «Воспоминания о Юрии Олеше».
И Юрий Карлович вспоминал и о Старостине, и о Богемском, и о своём футбольном детстве в записях «Ни дня без строчки» и «Книги прощания»:
Пыль была по щиколотку, и было приятно идти, потому что мне было тогда двенадцать лет. Далёкая дорога на стадион… К спорту тогда относились несерьёзно, считая, что это для подростков, причём известных плохим поведением. Какая-то организованная шалость — вот как относились к футболу…
Мы возвращались уже среди сумерек. Цветы все казались белыми — и они были очень неподвижными, эти маленькие белые кресты, кресты сумерек.
Наши ноги в футбольных бутсах ступали по ним. Мы просто не видели их. Это теперь, вдруг оглянувшись, я увидел целый плащ цветов — белый, упавший в траву рыцарский плащ.



С зелёного поля — в «Зелёную лампу»
В той же мальчишечьей одесской команде вместе с Олешей и Катаевым играл в футбол и будущий известный поэт Эдуард Багрицкий. Они на долгие годы так и остались командой, шагнув с зелёного футбольного поля в высокую поэзию, в большую литературу. По дороге к ним присоединились Илья Ильф (тогда Файнзильберг), Евгений Петров (псевдоним Жени Катаева, взятый им во избежание путаницы со старшим братом Валентином Катаевым), Семён Кирсанов, Зинаида Шишова и другие завтрашние участники высшей литературной лиги. Перед стартом соберутся они в кружок, назвав его в честь знаменитого пушкинского братства «Зелёной лампой». И освящённые этим заветом, нашумят в Одессе их поэзо-концерты, диспуты об искусстве, первые публикации в местной прессе и знаменитые импровизации короля-Олеши с громким реноме, ну, очевидной небывальщины.
А происходило это следующим образом. В одесском кафе «Ай-Лайф», например, облюбованном «зеленоламповцами», шёл очередной поэзо-концерт, в конце которого объявлялось: «Импровизации Юрия Олеши!». Он весь вечер наблюдал за посетителями кафе, слушал выступавших до него поэтов и, выйдя на эстраду, молниеносно, на глазах у публики, блестяще сочинял остроумнейшее стихотворное обозрение вечера, с лёту импровизируя под каскады хохота и заработав бешеные аплодисменты в конце.
А в начале 1920-х, когда вся эта литературная команда перебралась в Москву и почти в полном составе оккупировала газету «Гудок», это виртуозное умение Олеши вовсю использовала редакционная администрация. Он и тут прослыл королём.


Москва, «Гудок»
Все они перебрались в Москву, чтобы покорить мир. И покорили. Но не сразу сказка сказывалась: начали они никому ещё не известными журналистами в железнодорожной газете «Гудок». Доводили до ума рабкоровские фельетоны и писали свои. В аппарате «Гудка» тех лет, как ни в какой другой газете, собралась поистине уникальная компания: одесситы — Валентин Катаев, Илья Ильф, Евгений Петров, Эдуард Багрицкий, Юрий Олеша; и киевляне — Михаил Булгаков, Константин Паустовский и др. Должности их назывались «обработчики». Днём они превращали в шедевры информацию, полученную от рабкоров со всей страны. А по ночам, на краешках кухонных столов своих «вороньих слободок», сочиняли те самые покорившие мир романы, повести, пьесы. Фельетоны подписывали забавными псевдонимами. Булгаков был «Крахмальной манишкой», Катаев — «Стариком Саббакиным», а Юрий Олеша прославился, как «Зубило». Это имя было самым популярным у читателей «Гудка».
Так вот, когда редакционная администрация была озабочена очередной годовой подпиской, Олешу-Зубило возили на гастроли по крупнейшим железнодорожным узлам страны. В Саратове, Харькове или Киеве для этого арендовалось самое большое помещение, как правило, цирк. Город завешивался афишами, кричащими о том, что на встрече с железнодорожниками выступит Зубило. Это было залогом того, что яблоку на вечере упасть будет негде. И вот в переполненном цирке докладчик, обстоятельно рассказав о достоинствах «Гудка», вдруг просил правую половину цирка выкрикивать слова, которые придут на ум, а левую — подбирать к этим словам рифмы. Начиналась игра, цирк оживлялся, люди выкрикивали рифмы.
 — Хватит! — торжественно заявлял докладчик, как только набиралось достаточно слов. — Сейчас товарищ Зубило на глазах у всех сочинит поэму. В ней прозвучат все названные здесь слова, причём, в той самой последовательности. Товарищ Зубило, прошу!
Олеша, заглянув в листочки, только что полученные у докладчика, выходил на середину манежа и обращался к уважаемой публике:
 — Здесь 130 слов и столько же к ним рифм. Значит — 260 строк. Сколько времени вы мне даёте на сочинение?
И какую бы цифру ни называли слева, справа, с высот галёрки, Олеша твердил одно:
 — Много!
Потом кто-нибудь робко догадывался:
 — Пять минут?
 — Слишком много! Ни одной минуты!
Это был настоящий цирк! Как и раньше, в кафе «Ай-Лайф» ошеломлённая аудитория слушала остроумнейшее стихотворное повествование из наобум подброшенных ему слов и рифм, рассказывающее о привычной жизни на транспорте, о «Гудке» и даже об этом самом вечере. Такая литературная игра — создание стихов на заранее заданные рифмующие слова — называется «буриме» и доступна она далеко не всем поэтам. А Олеша был к тому же и мастером экспромта.
Подписка на «Гудок» после этого была поголовной.


Простор для поэзии
Но он оставался равнодушным к своей славе стихотворного фельетониста, зарабатывая в «Гудке» себе просто на жизнь. Фельетоны писались шутя, не требовали ни сил, ни энергии, потому были не интересны ему, а лирические стихи он вообще перестал писать. Рифма вдруг стала ему мешать. На первом его сборнике стихотворных фельетонов «Зубило», подаренном им в 1924г. Булгакову, была сделана такая надпись: «Мишенька, я никогда больше не буду писать отвлечённых лирических стихов. Это никому не нужно». И одновременно с этим он восклицал: «Проза — вот настоящий простор для поэзии!».
И на этом своём безграничном просторе он, ещё никому не известный писатель Олеша, а вовсе не прославленный фельетонист Зубило, создавал совершенно особую, ни на чью не похожую прозу, целиком состоящую из невероятных по точности и силе метафор. Он колдовал над этой мозаикой, точно безумец, мостящий дорогу исключительно отборными, драгоценными камнями. Целых пять лет (с 1922 по 1927гг.) он работал над такой небольшой по объёму «Завистью».


«Здравствуй, брат, писать трудно!»
Этим приветствием обменивались при встрече ленинградские писатели «Серапионовы братья». Олеша никогда не числился среди них, но по этому принципу один стоил целого братства. Из «серапионов» он дружил с Зощенко и Кавериным. «Здравствуй, брат, писать трудно!», — говорили они при встречах друг другу. Что ж, большим художникам всегда работается нелегко, но олешино стремление к совершенству и ответственность его за слово художественное перехлёстывали любые границы.
В архиве писателя сохранилось более двух тысяч страниц рукописей вариантов «Зависти». Причём, уцелели из них далеко не все.
Пишу я трудно, — рассказывал он. — Написанное сегодня — завтра уничтожается. О каждом кусочке думаю: ужасно! и пишу снова. Каждый день все меняется. Каждый день задумываю новую вещь, в конце недели возвращаюсь к первоначальному замыслу — и опять прихожу к новому… Первых страниц было 300, и ни одна из них не стала потом первой. А первой стала какая-то другая страница.
Но однажды этот маниакальный процесс вдруг прервался более, чем на полгода. И за это время, почти шутя, точно играя в буриме для «Гудка», Олеша написал сказку «Три толстяка». А произошло это следующим образом.


Как становятся сказочниками
Однажды из окошка катаевской квартиры в Мыльниковом переулке Олеша увидел сидящую в окне дома напротив очаровательную девочку лет тринадцати с книжкой в руках. Девочка, похожая на принцессу, читала Андерсена и очень понравилась королю Олеше. Он познакомился с ней и влюбился. А чтобы завоевать сердце принцессы, пообещал написать для неё сказку, красиво издать и посвятить ей. Олеша надеялся, что, когда девочка вырастет, поймёт, что он гений, полюбит его, и они поженятся. Принцессу ту звали Валя Грюнзайд.
И, отложив «Зависть», влюблённый Олеша ринулся писать «Три толстяка». Жил он тогда в клетушке-«пенале» импровизированного общежития для бездомных «гудковцев», устроенного за перегородкой прямо в типографии. Позже его опишут Ильф с Петровым в «Двенадцати стульях», как «Общежитие им. Бертольда Шварца».
Там, лёжа на полу, юный сказочник писал «Толстяков» на рулоне типографской бумаги, откатывая его, как футбольный мяч. И - о чудо! Годами шлифующий свою прозу Олеша написал «Толстяков» за восемь месяцев. Уже в начале 1924 года в издательство детской литературы отправилась весьма солидная рукопись.
Но, увы, все издательства от «Толстяков» отказались. Сказка как таковая в послереволюционные годы считалась «проповедью мистики и идеализма», а потому не рекомендовалась советским детям. И только в 1928 году, почти через год после выхода «Зависти», в миг сделавшей Олешу знаменитым, сказка с восторгом была напечатана одним из престижнейших издательств страны с иллюстрациями крупнейшего графика эпохи, Мстислава Добужинского. И, как было обещано девочке, на отдельном листе роскошной книжки красовалось: «Посвящается Валентине Леонтьевне Грюнзайд».
Да, за эти пять лет принцесса выросла. Книжка подоспела к её совершеннолетию и свадьбе. Правда, замуж она вышла за другого писателя — Евгения Петрова. И Олеша к тому времени уже был женат, сделав королевой прекрасную женщину с удивительной фамилией, обернувшейся именем героини «Толстяков». Жену его звали Ольга Суок.

«Зависть»
Героем «Зависти» был поэт с абсолютно метафорической фамилией Кавалеров. Недобитый донкихот, сражающийся со временем за культуру и чувства старого мира, отстаивающий Достоинство, Поэзию, Любовь и искусство служения Прекрасной Даме. Его речь выходила из совберегов. Он чувствовал и говорил так красиво, что время просто не понимало его, будто эта речь была иностранной. А на лучшее изречение, сказанное девушке, — «Вы прошумели мимо меня, как ветвь полная цветов и листьев», — антагонист Кавалерова презрительно хохотал: «Полная цветов? Цветов и листьев?.. Это, наверное, какой-нибудь алкоголик…»
Этот антагонист, герой нового мира — бывший революционер, комиссар Гражданской, член правительства, высокий чиновник, «заведующий всем, что касается жранья», прославившийся изобретением нового сорта колбасы. Он тот самый хозяин жизни, кто, по мнению Кавалерова, уничтожил культуру, изменил природу славы, унизив её до создания колбасы, а теперь добивает его, поэта. И Кавалеров бросает ему вызов: «…я воюю против вас: против обыкновеннейшего барина, эгоиста, сластолюбца, тупицы… за нежность, за пафос, за личность, за имена, волнующие, как имя Офелия, за всё, что подавляете вы…» Но он, интеллигент, проигрывает власть имущему, и нищим отброшен на задворки жизни (массовые репрессии тогда ещё не начались).
«У меня есть убеждение, что я написал книгу „Зависть“, которая будет жить века… От этих листов исходит эманация изящества», — позже напишет Олеша в дневнике.
Да, «Зависть» наделала много шума, о ней заспорили, заговорили все. Знающие толк изыска — восхищались, ну а многочисленные представители РАППа (Российская Ассоциация Пролетарских Писателей), злобно раскритиковав роман, обвинили Олешу в интеллигентности и формализме, в том, что он не колесит по стройкам и не сочиняет эпопей о героях пятилеток. Они заклеймили Олешу кличкой — тогда ещё не «врага народа», но уже лишь «попутчика советской власти». Этим же «перспективным» клеймом было помечено большинство лучших писателей 1920-х годов.

Нищий
Олеша затаился и начал писать роман «Нищий» с пророческой для себя, щемящей темой — о бессмысленной гениальности сегодняшнего писателя, выброшенного в лохмотьях на паперть за углом. Затем, оставив роман, он перенёс эту тему в пьесу, которую ему заказал МХАТ. Эта лучшая его пьеса называлась «Смерть Занда». Он писал её пять лет, но так и не закончил. Не захотел загубить просоветской концовкой, как уже испортил, уговорённый Мейерхольдом — мол, без этого теперь поставить нельзя! — «Список благодеяний», написанный для ГосТИМа (1931). Правда, Мейерхольд её с восторгом поставил с Зинаидой Райх в главной роли. Она играла актрису Гончарову, сбежавшую из Страны советов в Париж, но не нашедшую там святого искусства и в отчаянье погибшую среди рабочих на баррикадах. Мейерхольд с эффектной заботой прикрыл её в финале красным флагом.


Молчание вечности
Он, король, рыцарь и чародей, с лёту разбился о жёсткое, закованное в железобетонные латы время, подманившее поначалу его свежестью новизны. Копьё было сломано, меч выбит из рук, щит расколот, а сам он вылетел из седла. Пришла изматывающая «болезнь молчания», разновидность писательского изгойства тех лет. Начиная с брошенного романа «Нищий», он, непрерывно работая, разучивался ставить точку. Постепенно от него уходила слава.
В 1934 году с подмостков Первого съезда писателей Олеша прямодушно заявил о своей полной нестыковке с директивным направлением в советской литературе:
…Я понял, что дело не во мне, а… в том, что окружает меня… Я мог бы поехать на стройку, жить на заводе среди рабочих, описать их в очерке, даже в романе, но это не было моей темой, которая шла от моей кровеносной системы, от моего дыхания…
Я представил себя нищим. Очень трудную жизнь представил я себе — жизнь человека, у которого отнято всё…
Стою на ступенях в аптеке, прошу милостыню, и у меня кличка — «писатель».

Он начал лечить себя пьянством и - как ни парадоксально — выжил именно с помощью этого лекарства. Время махнуло на него рукой и перестало преследовать. Оно не видело больше опасности в опустившемся пьянице, «бывшем писателе», каламбурящем целыми днями за столиком кафе «Националь».


«Ни дня без строчки»
Но самое удивительное, что он выжил и как писатель. С конца 1920-х он вёл дневник, который потом взял за основу книги, состоящую из отдельных записей, зачастую брошенных на полуслове. Так возник жанр «Ни дня без строчки», романа «в стол» о собственной жизни и времени, которое он, несмотря ни на что, сумел честно прожить Художником.
Я пишу эту книгу, не заботясь о том, чтобы из неё получилось некое цельное произведение. Цельное не может не получиться… то, что приходит в голову, всегда имеет цену звена. По всей вероятности я пишу книгу об эпохе. Об эпохе, в которую включена и моя жизнь…

Кто-то сказал, что от искусства для вечности останется только метафора. Так оно, конечно, и есть… мне приятно думать, что я делаю кое-что, что могло бы остаться для вечности… Что такое вечность, как не метафора…

Знаете ли вы, что такое террор? Это гораздо интереснее, чем украинская ночь. Террор — это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. Потом этот нос висит в воздухе, освещённый прожекторами, а бывает также, что этот нос называется Днём поэзии. Иногда, правда, его называют Константином Фединым… или Алексеем Сурковым…

Я могу выбирать. Значит нужно выбросить кошелёк, перестать зарабатывать, — может быть, это путь к чистоте… я найду чистоту мою… я стану нищим… Я ухвачу кончик нити и распутаю клубок…

Я тебя вспоминаю дитя, которое нагнулось надо мной. Сколько лет! Сколько лет!! И эта тоска всегда со мной — Успенская? Княжеская? Я стал, дитя, князем «Националя» — о, моё бесконечно золотое видение…

Не важно, чего я достиг в жизни, важно, что я каждую минуту жил…

Да здравствуют собаки! Да здравствуют тигры, попугаи, тапиры, бегемоты, медведи гризли! Да здравствует птица-секретарь в атласных панталонах и золотых очках! Да здравствует всё, что живёт вообще, — в траве, в пещерах, среди камней! Да здравствует мир без меня!

Другие ссылки

Линии судьбы попутчика Занда, Ирина Озёрная, предисловие к изданию: Олеша Юрий. Зависть. Три Толстяка. Воспоминания. Рассказы. — М. : Эксмо, 2013
Король и сказочник Юрий Олеша, Ирина Озёрная, портал «Дети Москвы», 01.2007
Герои времени, Петр Вайль, Радио Свобода