«?Каждый вымысел должен быть для меня снабжен реальностью, документальной реальностью. Я перестаю верить в воображение, если мне нечего потрогать на сцене. Мне мало слов, мало ситуации, актеров. Мне нужна какая-то собака на сцене. Живая. Ну, этой собакой я и являюсь в своих спектаклях. Я совершенно четко знаю, что несу, что думаю. Я - гарантия подлинности, а актеры — гарантия искусства. Мне в театре не хватает создателя, даже если он произносит хотя бы полслова. Я вообще не могу понять, почему в драматическом театр, таком „смутном“, таком неточном искусстве нет дирижера. Почему в оркестре есть дирижер, а на сцене нет. Вы что думаете: музыканты сами не справятся? Прекрасно справятся. Но музыка звучит иначе, если перед ними стоит человек с дирижерской палочкой. А куда девается режиссер? Где он? Он знает, как и что должно звучать, и напоминает об этом. Он - камертон.
Корр. Вам комфортно с вашими актерами на сцене?
М. Л. Мне с ними везде хорошо. Они меня не предают. А на актерские лавры я никогда не претендовал. Я говорю свои слова в каждом из двух спектаклей. Или мною сымпровизированные, или мною написанные. Я просто рядом с актерами со своими словами.
Корр. После того, как бы побывали в актерской „шкуре“, что-то изменилось в вашем отношении к актерам?
М. Л. Для меня одна из задач и была — понять их изнутри. Работа актера — адский труд. Мучительный и трудный. Я всегда с ужасом думаю о предстоящем спектакле „Дилетантского театра“. Перед спектаклем я за минуту пишу стихи. В кабинете. Бредовые строчки, которые отвлекают меня от момента выхода. Осознаю предстоящий мне кошмар, вижу пространство, через которое мне предстоит плыть. Минут через двадцать я вижу противоположный берег и как-то доплываю?»