Как-то лет 20 назад, я попал на спектакль в Театр Комедии. Это был один из известных спектаклей, одного из известных режиссеров, который, тем не менее, показался мне не очень хорошим. Там все очень старались, играли на грани вкуса и, как мне казалось, режиссура стимулировала это. И вот среди смело (чтобы мягче сказать) играющих артистов был один молодой, мне незнакомый, который, пожалуй, играл смелее всех и можно сказать — наглее всех… потому что как же иначе назвать то, что делал этот наглец с нарочито оттопыренными ушами?! Он выполнял самые рискованные мизансцены, но почему-то это не отталкивало, не казалось безвкусным. Все было смешным и заразительным. Я смотрел на неизвестного мне наглеца по фамилии В. Гвоздицкий и думал, что, наверное, так же хулигански резко и не задумываясь, играл Михаил Чехов! При этом я знал, что форма чеховских ролей была не только гипертрофированно острая, но и сочиненная — на грани жизнеподобия. И он - Чехов — в этой заданной форме был дьявольски свободен.

Есть артисты, которые чувствуют себя на сцене легко, импровизационно, но они просто «существуют», — вне какой-либо формы… «как пойдет сегодня».

Есть артисты, которые замечательно исполняют острый и интересный рисунок, но они мертвы…

Есть, наконец, артисты, которые выполняют рисунок достаточно живо, но этот рисунок — не очень рискованный… так… в меру… жизнеподобия. 

В. Гвоздицкий существует в уникальном качестве, и я бы даже сказал очень современном. Так сегодня не играют: слишком ярко, слишком остро, не бытово. В 20-е годы так, возможно, играли у Таирова, Вахтангова, или у Мейерхольда. Сегодня мы не рискуем так играть. Сегодня все это выглядит излишеством… И, в общем… сегодня это чаще всего безвкусно. А вот Гвоздицкий в этом почему-то не безвкусен, не старомоден. Он убеждает и заражает. Не всегда. Но во всяком случае, не редко. Я знаю за ним и формальное существование. Он может быть вял, потому что не в настроении. Может быть агрессивным, потому что зол. А зол, потому что что-то «не идет», или зрители как-то не так его воспринимают.

Дело ведь это живое…

Спектакль «Пушкин и Натали» был нашей самостоятельной работой. Мы репетировали его с Витей три с половиной месяца, никем не подгоняемые, потому что никакой зритель нас не ждал и начальство не торопило… Делали это дома, так просто… для собственного удовольствия. Мы совершенно не догадывались, какое впечатление это в результате произведет и какое значение в жизни его и моей этот спектакль будет иметь.

Я делал «Пушкина и Натали» от отчаяния, потому что был много лет безработным… Он - потому что, наверное, было интересно… Он был молодой артист, и ему хотелось сделать как можно больше, — тем более, что, возможно, что-то обо мне слышал, как о хорошем режиссере.

Так вот, мы репетировали три с половиной месяца… Это была «мука мученическая», как говорит персонаж Вити Гвоздицкого в «Записках из подполья». Потому что Витя честно выполнял то, что я просил, но все это было мертво, выдумано… Я видел, как нарочита, как вымучена моя режиссура в его исполнении, какой он честный, но мертвый артист… И я не мог себе представить, как это может ожить, потому что я уже использовал все «способы» оживления. Артист старался, но ничего не выходило. Абсолютно.

Я говорил жене: «Хоть бы Гвоздицкий перестал приходить на репетиции». Но он честно приходил. Спустя годы Витя вспоминал, что ежедневно мечтал: «Хоть бы Гинкас сказал, что не может, что занят… Нашел бы деликатный повод не репетировать…».

Спектакль предполагал огромную амплитуду свободной импровизации, но Витя не шел на нее. Он пытался добросовестно исполнить каждый предложенный мною миллиметр «от А до Я».

Жена мне говорила: «Ты все равно ничем не занят… Репетируй». И я продолжал репетировать.

Начали собирать спектакль. Я рассказал Вите про пролог, где он должен пародировать Пушкина, провоцировать зрителей, приставая к ним буквально. Помня, как он «нагло» играл в том спектакле, мне казалось — ему будет это легко делать.

Витя взмолился: «Я боюсь зрителей! Я их ненавижу! Я не могу… И еще: так близко от них? Нет! Нет! Я не могу. Я не хочу видеть их лица! Знать их не хочу!».

Я его уговаривал, принуждал, обманывал. Он пытался увильнуть.

Потом я привел пять девочек, которые должны были петь «подблюдные» песни, ворожа и прорицая будущее Пушкина-Гвоздицкого. Наличие новых людей было для него невыносимо. Он ненавидел этих девочек.

И тут стало что-то происходить… Абсолютно непонятное. Вдруг стали оживать куски. И не только оживать, но и сильно обогащаться неожиданными вещами, которых я и не предполагал. Очень острыми и одновременно тонкими. Куски обогащались оригинальной индивидуальностью артиста. Место, которое раньше было безусловно мертвым и родиться не могло, которое я не выкидывал только потому что уж очень хорош (и важен для спектакля) Пушкинский — так вот, это место стало «дышать».

Но целый 1 час и 20 минут (столько длится спектакль) просуществовать одинаково живо и остро Витя не мог.

Уже мы сыграли премьеру. Потом еще несколько спектаклей. Имели успех… Витя по-прежнему играл очень неровно.

Успех был скандальный, потому что Пушкин в нашем воплощении выглядел рискованно. Мало того. Эти наши провокативные игры с пушкинскими текстами, эти шутки над бытующим представлением о «великом», о «поэте», о « Пушкине», эти игры с самим Пушкиным, как с историческим персонажем (Вите приходилось и «быть» Пушкиным, и играть с Пушкиным, и зритель получал особое удовольствие от этой зыбкой грани), наконец, провокации по отношению к аудитории, которой мы все время не давали покоя… Все это было непривычно в нашем спектакле, остро, странно… Многих смешило и трогало, а кого-то раздражало.

Обычно свои спектакли я не смотрю. Слишком мучительно. Но тут был вынужден, потому что Витя играть без меня боялся. В результате — каждый спектакль, полный 1 час и 20 минут в течение почти 10 лет, которые мы играли «Пушкина и Натали», я с замиранием сердца наблюдал: Витя сыграет огромный кусок — замечательно! И я поражаюсь, и я радуюсь, смеюсь и переживаю вместе со зрителями. Но вдруг происходит что-то непонятное, и он теряет, а дальше — минут 5 играет нечто несусветное. То есть, все идет без юмора, грубо, наигранно, зажато, бессмысленно, механически… Потом вдруг что-то опять происходит, Витя «выплывает» — и он опять трогателен, и он смешон, и он жив, и он умен! Потом опять что-то может случиться, и тогда — очередной ужас… Так все 10 лет.

Сначала я от этого сходил с ума. Позже стал понимать… У Вити всегда (в дальнейшем, может быть, меньше) очень большая амплитуда от удачи до неудачи.

Возможно, формат этой картинки не поддерживается браузером. «Пушкин и Натали» многому меня научил. 

Средний артист играет ровно. У него не бывает значительных побед, но не бывает и значительных поражений. Большие же артисты «падают» с большой высоты и «проваливаются» гораздо глубже обыкновенных. У неординарных артистов (например, у Смоктуновского) может быть что-то абсолютно гениальное, а может быть не просто провальное, но чудовищно безвкусное, наигранное, бессмысленное, фальшивое, манерное… Вите это тоже присуще, когда у него «не идет» Вернее, «не шло».

Я худо знаю, как он работает сейчас. Думаю, что стал мастеровитее. От этого, как правило, возникает меньше озарений, но и провалы не так ужасны. А тогда…

В одном и том же спектакле «Пушкин и Натали» у него могли быть уникальные моменты, которые он, впрочем, не всегда мог повторить на следующем спектакле. Зато неожиданно играл моменты другие. 

Я мучился ужасно. Но потом понял и уже почти 20 лет придерживаюсь принципа: если я хочу, чтобы спектакль был живой, то должен быть готов к тому, что местами он может проваливаться. Я имею в виду актерское исполнение. Ведь это материя, а не машина.

Западныe артисты очень верят в актерскую технику, в умение и в мастерство. Но очень часто эти артисты напоминают мастеров-эстрадников. А на эстраде — другое. И поэтому к западным артистам (даже самым замечательным) я отношусь спокойно.

Русские же артисты владеют не только техникой, но и стихией (стихией иной раз владеют у нас даже не очень техничные артисты). И тут возникает проблема выбора между заданностью и спонтанностью существования артиста, между мастерством и стихийностью.

У Вити, как у всякого русского артиста (особенно, потому что он артист острый), эта проблема существует. И с этим приходится мириться. Потому что:

Если спектакль живой и глубокий, то это не значит, что «то место — про это, а это место — про то», «здесь мы несем эту мысль, а здесь — ту». Все мысли, все идеи, вся глубина, все жанровые пласты существуют в спектакле одновременно, сразу. И тогда они могут проявиться в начале, или дальше, в главном монологе или вдруг в тихой паузе… Или в какой-то незначительной фразе: «Ну ладно, я пошел»…

Это — уроки спектакля «Пушкин и Натали», это уроки встречи с Витей Гвоздицким. 

Потом были другие спектакли с Витей и другие уроки.