Вступительное слово Михаила Левитина к статье Светланы Епифановой «Механизм стихии»

Какое у меня кредо? Я так долго живу, что уже забыл, какое у меня кредо.

Я так думаю, что кредо мое ни в коей степени не отделимо от моей жизни. Все свои принципы, отстаиваемые в жизни, я отстаиваю и на сцене. Можно спросить, что это за принципы? Сформулировать это немножко сложнее. Раньше, когда мне казалось, что я завоевываю мир, тогда я мог сформулировать жизнь, мною на сцене производимую, как творимую только мною одним жизнь. Как бы. Внутренняя жизнь человека, выраженная в неких таких видимых формах. Герои действовали не по логике обстоятельств, а по логике своей внутренней жизни. Что-то от этого осталось и сегодня. Это что касается как бы… понимания, что ли, своего театра.

Понимание актера по-прежнему можно объединить в одной и той же строке. Это поиск человека, непохожего на нас с вами. Это поиск человека, интересного в силу своей природы именно несходством с нами. Природа для чего-то сделала таких чудаков. «экстроцентрических людей». Она их создала, чтобы их разгадывать. Это должны быть обязательно выразительные люди. Или надо помочь им стать выразительными, потому что материала у них для этого достаточно.

И последнее. Всеми силами не уходить от детского восприятия жизни. Не совпадать с временным периодом, в котором живет театр, так называемой общественной жизнью. Я утверждаю, что собственно никакой общественной жизни нет. Это игры людей. Просто они всё забыли. Театр должен… напомнить им. Вот и всё.


Механизм стихии

Театр Михаила Левитина — это театр, прежде всего, для себя, про себя, из себя. Субъективность здесь возведена в незыблемый закон творчества. Можно спорить о том, хорошо это или плохо, можно говорить об условности тотального единоличия режиссера, но нельзя отрицать, что Левитин создал именно такой театр.

Эгоцентризм Михаила Левитина обаятелен. Захлестывающая, неуемная, забирающая вас в плен, вернее даже — оккупирующая все ваше внутреннее пространство, личность Левитина до краев наполняет его спектакли. И это не утомительно, не раздражает, это интересно и даже доставляет удовольствие. При условии, что вам интересны такие люди — в них живет, не умирая, не обращаясь в воспоминания, все их прошлое: также живой и здешней, не уходящей, но реально существующей, присутствует в них чужая культура: в них выстаивается и крепнет, словно в крымском вине, южное солнце и «яснится» Слово — эквивалент бытия…

Все спектакли «Эрмитажа» — самовыражение и самосожжение Михаила Левитина. Он заставляет гореть в этом пламени своих актеров и предлагает то же проделать и зрителю. Именно так — не у огня, а в огонь. Там, внутри, есть свой механизм — механизм стихии. Он четок и неоспорим, но так сложен, что часто кажется — никакого механизма нет, а есть только живая сыворотка эмоции. Но ведь как-то же это сделано? Ведь из чего-то же рождаются все эти краски, звуки, запахи, фактура, вкус левитинских спектаклей? То есть источник известен — сам Левитин, но интересно понять принцип, конструкцию. Она у Левитина всегда жесткая, определенная, хотя и вызывает иллюзию теплого, неподзаконного вещества Жизни. На сцене — всегда — процесс, и у него должны быть свои законы.

Режиссер «Эрмитажа» — мастер «словесной мизансцены». Для него сначала, и прежде всего, существует Слово. Словом можно «вылепить» картинку, создать мир. Литературность — свойство левитинских спектаклей, происходит опять же из свойства личности: Левитин пишет прозу и, естественно, почти всегда — инсценировки для своего театра. Вообще, подход к литературной основе постановок у Левитина особенный. Он — безусловный автор своих спектаклей. С текстами ведет открытый диалог, выходит на сцену (или присутствует в зале, вставляет реплики, «общается» с драматургами и поэтами, чьи произведения ставит). Левитин говорит с ними на равных — здесь нет ощущения, что Гоголь, Бабель или Олеша — персонажи, что сюжетом для театра становится сюжет их творчества. Просто Левитин всегда ставит про самого себя, ставит сюжет своих взаимоотношений с миром, а писатели и поэты населяют его мир. Они живы в нем, так же как и их герои. Левитин пускает зрителя в свои сны, фантазии, в свое детство (он носит его в себе как некую «обетованную землю», с которой нельзя расстаться, в которую нельзя вернуться). И поэтому естественно слышать от Левитина: «Писатели — это люди, пишущие так, как бы ты хотел писать сам. Актеры — это люди, которые играют так, как ты хотел бы сам играть, но в силу обстоятельств не можешь…»

У текстов и постановок Левитина особенная пунктуация, особенный ритм. Кажется, такой же ритм у его разговорной речи. Он говорит и мыслит «точками». Само слово «точность» появилось, по-моему, из законченности и емкости этого знака препинания. Короткие, отрывистые предложения такие яркие, что в тот момент, когда Левитин говорит (пишет, режиссирует), вы уверены в истине, живущей в его словах. Потом, стряхнув с себя наваждение его присутствия в вас, вы и опомнитесь, и не согласитесь, но будет поздно: убеждение Левитина, его взгляд, пронзительный и парадоксальный, уже были вашими собственными… Из законченных, бьющих в сердцевину смысла предложений складывается длинный монолог от первого лица. Возникает яркая мозаика восприятия. Жизнь, постигаемая методом талантливых впечатлений. («Эрмитаж» — пристанище русского театрального экспрессионизма.)

Помимо слова Левитину важна эмоция. Его актеры владеют интонацией безупречно. Интонацией может быть окрашена мизансцена, эмоция может наполнять само пространство спектакля (так, например, в спектакле «Нищий, или Смерть Занда» по черновикам Олеши декорация — комнатный павильон — неузнаваемо меняется от атмосферы, которая создается тоном и ритмом речи персонажей. И легко веришь, что это не одна и та же комната, наполненная вещественными подробностями, а несколько разных, хотя меняется только свет и, кажется, еще воздух).

Левитин часто делает «коллажные» спектакли. Но эта «коллажность», по-моему, — иллюзия. Есть даже в самых «сложносочиненных» постановках линия развития, внутренняя логика. То, что у музыкантов называется «развитие темы». Но так же сложно рассказать ее на языке «психологического разбора», потому что это — логика эмоции. Ей все и подчинено. Финалы левитинских спектаклей последних лет — попытка вывести земную, человеческую эмоцию, страсть в «космическое», в лучезарную бесстрастность.

Мироздание Левитина наполнено необычным. И необычное удивительно реально. Это дар — так видеть жизнь: выхватывать талантливые ее подробности и в привычном, доведенном до абсурда выражать главное. Стоит соединить множество странных, никчемных предметов (хлам, старье, материализовавшиеся случайности), прихотливо расположенных в пространстве, с музыкой — летней, легкой, джазовой, ни к чему не обязывающей, — и возникает пронзительная и трогательная среда. А в ней обитают несуразные взрослые люди, ведущие себя словно дети или сумасшедшие, т. е. воспринимающие жизнь открыто и буквально. Это — любимая Левитиным формула человеческого Бытия — его обэриутство.

Обэриуты — люди, у которых угол зрения на мир сдвинут, и чудесное они видят там, где обычные люди не видят ничего. Обэриуты — члены «Объединения реального искусства», а также все те, кто владеет эксцентрикой — резким, внезапным светом, сбивающим с ног всякую глупость. Пушкин, Гоголь, Чаплин, по мнению Левитина, тоже своего рода гениальные клоуны. Эксцентричнее их — только сама жизнь.

Но не одни лишь чудачества и чудеса объединяют театр Левитина со странной обэриутской кастой. Пожалуй, самое существенное, что роднит Левитина с ними, — это все тот же бесконечный интерес и доверие к собственному внутреннему миру, который и служит предметом искусства.

А еще левитинское обэриутство — это:

• не бояться делать то, что хочется, осуществлять самые безумные, самые невероятные желания. Потому что в них-то и кроется настоящая творческая жажда — жажда разрушить условность жизни, вырваться из нее в талантливое хулиганство, бессмыслицу;
• ценить тайну, скрытую в каждом человеке и в каждом предмете, потому что тайна и есть — Бог;
• и театр, и жизнь воспринимать как увлекательное путешествие с неизвестным финалом. Потому что смерть на самом деле — не финал. Она такая же случайность, как и все остальное. Она — внезапность и бессмыслица, условность. А стало быть — только достопримечательность на пути; с ней можно обращаться как и со всем остальным, делая ее предметом игры. У обэриутов люди умирают и воскресают, словно гасят и снова включают лампочку. У Левитина в спектаклях по обэриутским стихам и пьесам Смерть висит под потолком в красном проволочном шаре-абажуре. То вспыхивает,то гаснет и раскачивается из стороны в сторону. Играют с ней, играют в нее. Играют внутри смерти. Страшновато, весело, громко и как-то безнадежно;
• не бояться сентиментальности, не бояться пожалеть. Всех жаль, все трогательны, потому что все еще живы;
• актеров воспринимать как людей, сражающих тебя, а себя самого — как человека, текущего словно воздух, вбирающего в себя все: природу, предметы, слова — бесконечный карнавал мира;
• понимать, что театр — «просто мост на другую сторону жизни, идешь по мосту быстро-быстро, не останавливаясь, не оглядываясь. Сколько можно восторгаться и совершенствовать конструкцию моста? Просто доска поперек огромной лужи — и все».