В ночь с 6 на 7 июня театр был подожжен. А 8-го артисты «назло врагу» дали веселый спектакль.

Да уж, далеко не французскими духами благоухал театр Михаила Левитина «Эрмитаж», собравший журналистов на последний спектакль этого сезона. Пахло сыростью и паленым деревом — в общем, классическим пепелищем.

Первый пожар был здесь 2 мая. Теперь подожгли флигель — работа неслучайная, продуманно-рукотворная: оттуда огонь перекинулся на крышу самого театра, начал гореть костюмерный цех. С другой стороны здания разбиты стекла кабинета английского инвестора — спонсора и директора театра.

Приехавшая на место преступления милиция, ознакомившись с «почерком», однозначно заявила: «Разбираться не будем. Мы такое видим повсеместно. ЭТО ВАС ПРЕДУПРЕЖДАЮТ».

Кто же предупреждает театр о том, что пора ему выметаться с лакомого зеленого оазиса в центре Москвы, коим испокон веков является сад «Эрмитаж»? За эту поистине драгоценную землю давно идет борьба титанов. Обращение Левитина к Лужкову, поддержка со стороны О. Ефремова, М. Ульянова, Е. Сидорова, О. Попцова — все это в результате дало лишь обещания властей защитить театр, который единственный на этой территории существует на собственном балансе.

Здание попорчено изрядно. Искорежена, продырявлена крыша над залом. Но недаром в кабинете режиссера Левитина висит цитата — странный, но вдруг обретший глубокий смысл эпиграф к первой редакции книги В. Мейерхольда «О театре»: «Если даже ты съешь меня до самого корня, я все-таки принесу еще достаточно плодов, чтобы сделать из них возлияние на твою голову, когда тебя, козел, станут приносить в жертву»…

Нет уж, Левитин не был бы тем Левитиным, который в 60-е поставил свой дипломный спектакль в Театре на Таганке — феерическое зрелище «О том, как господин Мокинпотт от своих злосчастий избавился», если бы не обыграл сейчас весьма драматическую ситуацию. 

Хотя официальной бумагой играть спектакль запрещено по случаю аварийного состояния театра, Левитин твердо сказал: «Я хочу, чтобы до нового сезона мои актеры ушли в человеческом настроении».

Именно здесь в 1894 году открылся первый постоянный театр в саду. Здесь 14(26) октября 1898 года спектаклем «Царь Федор Иоаннович» начал свое существование МХАТ. В театре Пролеткульта здесь работал над своим первым спектаклем «Мексиканец» будущий гений кино Сергей Эйзенштейн. Здесь, уже в «Свободном театре» познакомился А. Таиров с Алисой Коонен…

Итак, левитинцы играли «Парижскую жизнь» Оффенбаха. Света в театре нет — горели свечи. Собирались как на сходку — артисты, музыканты, журналисты. Во мраке закулисных коридоров раздался до боли родной голос — пришла играть и Людмила Ильина, столь удачно дублировавшая Марианну в сериале про плачущих богатеньких. И как же хороша была в спектакле Люся — глупенькая парижанка в белом платьице и шляпке…

На сцене — подножие Эйфелевой башни. И актеры, войдя в свои легкомысленные роли, показывали нам «ударные» фрагменты спектакля, пели по-французски, влюблялись, шутили. Серебряные конфетти, сыпавшиеся по ходу действия с гипотетической вершины «Эйфелевки», отличались от прямолинейных капель, падающих через порушенную крышу прямо в зал, лишь диковинной траекторией полета.

В первых, самых мокрых рядах сидел сам режиссер и изредка сердито командовал актерами, как сгладить накладки, неизбежно возникавшие в суперэкстремальных условиях.

«Да, я понимаю, в сегодняшнем представлении есть элемент „сталкерщины“. Но я понимаю и то, что мир, созданный здесь нами, не может существовать без борьбы, навоза, ссор, поджогов — только такой и может сейчас быть в нашей стране „Парижская жизнь“… Пусть наш поступок будет расценен как махание руками в воздухе, но не ответить на поджог, смириться мы не могли».

В заключительном фрагменте грустно звучал голос Ива Монтана — «Опавшие листья». Но журналистская братия грустить не дала: «Вечерние клуб» затребовал Михаила Левитина на сцену — покрасоваться в веселом вагончике, набитом беспечными героями спектакля, поставленного для того, чтобы украсить нашу с вами, москвичи, безрадостную жизнь.

И не близки мне речи тех, кто считает, что в «соборном» несчастье расцветут и театр, и музыка, и литература, и живопись. Не кажется ли этим садо-мазохистам, что дело может кончиться, по выражению юмориста-философа Кнышева, «полным вымером» актеров и режиссеров, музыкантов и художников, поэтов и архитекторов?