Много мужчин и одна женщина

Бывает, что спектакль, заведомо интересный и даже важный, по непонятным причинам от тебя как бы ускользает, прячется. И когда наконец настигаешь егo, открываешь для себя обстоятельства, давным-давно всем известные. Так было у меня с манифестом театра… Левитина «Хармс! Чармс! Шардам…».
Следить за театром «Эрмитаж» интересно, хотя далеко не всегда интерес совпадает с непосредственным удовольствием от представления. Интересно, потому что в его малых пределах очень заметно движение от миниатюры, первоначально декларированной в названии (Театр миниатюр) к миниатюре как к способу истолкования больших вещей. Из них — как в лаборатории — выделяется избирательно нужный театру смысл, а все остальное как бы выпаривается. Можно также звать это гротеском или концептуальностью.
Если в прошлом десятилетии заметна была «актуализация» на больших сценах, то в десятилетии, уже близящемся к концу, пожалуй, самое заметное — «концептуализация» малых сцен, диктуемая отчасти самой их природой. Но это тема куда более широкая.
Что же касается непосредственного удовольствия от представления, то мне лично (другие могут со мною не согласиться) мешает часто скудость и физиологическая напряженность актерского исполнения: актерский пот. Игра ума Левитина-теоретика, или, если хотите, постановщика кажется богаче непосредственных успехов Левитина-педагoга, часто низводящих его благие намерения до полууспеха или неуспеха.
Это противоречие бывшего Театра миниатюр при естественном разбросе удач и промахов, попадании и непопадании, от «десятки» и до «молока», казалось мне какой-то чуть ли не родовой травмой театра, пока… Пока с опозданием на 5 лет я не увидела в поименованном выше спектакле-манифесте актрису Любовь Полищук.
Кинозвезда и чуть ли не «вамп» советского экрана обнаружила на миниатюрной сцене театра «Эрмитаж» такое богатство пластических возможностей, такое вдохновение лицедейства, такую легкость перевоплощения, что эпатирующая бравурность левитинской режиссуры получила в ее лице практическое доказательство, если не оправдание. Она не «главное» и на самом деле вообще не «действующее лицо», потому что главный в спектакле — талант Хармса, а лиц и фигур, как и все участники этого карнавала, она воплощает множество. Но это она ведет за собой весь спектакль, как бы беря на себя его вихревой ритм, его резкие, эксцентрические повороты, его летучее остроумие. 
Все (добавим, мужчины) в этом спектакле играют по несколько (много) ролей, сохраняя некоторое единство облика: но никто, как Полищук, не перевоплощается так мгновенно и беззаветно, с такой снайперской точностью пластического рисунка (вроде мгновенных графических зарисовок) и с той житейской узнаваемостью характерности. Она не дает себе труда подчеркивания и вдалбливания, да это и не нужно: ее летучие наброски каждый легко может продолжить в быт, в психологию, в стиль, наконец. При этом артистизм Полищук (в идеале условие sine qua non для левитинской режиссуры) не знает ограниченности возраста, национальности или стиля. Ей так же весело имитировать диву негритянского джаз-бэнда, как импровизировать мини-галерею русских матерей или играть в девчонку двадцатых.
Актриса характерная, актриса эксцентрическая, актриса-клоун: редкое для нашей страны дарование. Бывают, конечно, врожденные герои экрана, но - в русской традиции может быть чаще — даже самые-самые звезды кино не порывают с подмостками театра, своим подлинным домом. В Л. Полищук течет истинно театральная кровь, кровь лицедеев, гистрионов, как их еще называют — иногда, впрочем, уничижительно. Имея в труппе такую актрису, «на нее» можно (нужно!) ставить спектакли. И если в напрашивающейся «Зойкиной квартире» с заглавной ролью соперничает блистательный авантюрист Аметистов, то уж россыпь булгаковских фельетонов, проза Зощенко, не говоря о драматургии Петрушевской, просятся в ее репертуар.
…Увы, за отдельными исключениями, наши актрисы никогда не были избалованы «своим» репертуаром…