Артисты, работавшие раньше:
Верова Наталия
Дудинская Нина
Катков Игорь
Куракина Мария
Мосендз Луиза
Поливанова Нина
Тенета Андрей
Фаттахов Марат
Шумилов Вячеслав
Яковлев Анатолий

Письмо Солопову

Виктор Гвоздицкий, Театральная жизнь, 2003, № 6, С. 49-51, 2003


Давно это было. Летний кинотеатр «Сигнал» в Кропоткине, куда собиралась детвора, мамы, папы, бабушки… Уютно подстилали на твердые скамьи старые ватные одеяла, чтобы сидеть было мягче, приходили с оттопыренными карманами, полными еще горячих жареных семечек и сезонных яблок — «шафран серый» и «шафран красный», «пепин», «голден», «китайское яблочко». Небо гасило свет, киномеханик включал свой стрекочущий луч… Атмосфера, мизансцены, запахи, реплики опаздывающих парочек — кубанский вариант мира раннего Феллини. Зрители соединялись в единое существо, — слышны были шорох и потрескивание семечковой шелухи… На мгновения семечки «умолкали», и тогда слышны были только цикады, сверчки и, к примеру, —Татьяна Васильевна Доронина, поющая Олегу Николаевичу Ефремову в фильме «Три тополя на Плющихе» о том, что опустела без него Земля… Разбредались, тихо переговариваясь, с хрустом наступая на ковер золотисто-черной шелухи…

…Наша соседка Антонина Дмитриевна Иващенко весь солнечный южный день проводила в саду. Она успевала варить варенье из вишен, переругиваться с соседками и время от времени выскакивать на улицу, где на ее лавочке стояло уютное ведерко в жареными семечками и двумя стаканчиками — большой по 10 копеек, а маленький — по 5… Тетя Тоня, ничего из своих занятий не прерывая, успевала и отмерить, и завернуть, и копеечки получить. Собаку ее звали — Заброшко.

Антонина Дмитриевна была необыкновенно толстой — даже по кубанским меркам! Жизнерадостная и естественная! Ведром собирала вишни, в ведре варила борщ. Говорила: «Абрикос сегодня наелась! — съела полведра…» Или: «Какая женщина интересная — полная!» Или наоборот: «Надька пришла, — страшная! Худая!» Мало верила в то, что я — настоящий артист. Сперва я не понимал, чего же мне не хватает. Потом понял: внушительности! Роста, голоса, веса…

Как-то тетя Тоня рассказала мне по секрету. что когда по радио передают «Твой дядя Миша» (спектакль Малого театра по пьесе Г. Мдивани звучал в те годы довольно часто), так вот: как только она слышит «Дядю Мишу», она бросает все в огороде, даже если вишневое варенье убегает! — тихонечко садится у радио и начинает СЛУШАТЬ. 

В такие минуты счастливая Заброшко выскакивала за калитку — на волю, покупатели семечек отоваривались бесплатно… «Тетя Тонна», как звал ее мой отец, не отрывалась от старенького приемника. Она СЛУШАЛА. 

Имя Виктора Ивановича Хохрякова, народного артиста Советского Союза из Малого театра, — не говорило тете Тоне ничего. Но заслышав его голос, она, как лань, летела из глубины огорода к радиоприемнику с криком: «Это он! Дядя Миша!» Варенье подгорало, семечки исчезали, собака Заброшко не спешила возвращаться с прогулки домой… Что бы ни случалось, спектакль дослушивался до конца!

Про «Дядю Мишу» тетя Тоня рассказывала мне каждое лето, когда я приезжал на каникулы, а потом — в отпуск в кропоткинские виноградники под низкое кубанское небо с огромными звездами и ночными беседами сверчков и цикад.

Антонине Дмитриевне не важны были стиль и пафос Георгия Мдивани. Не задумывалась она и о том, что где-то далеко в Москве есть Малый театр, в котором играет Виктор Иванович Хохряков, что он — член художественного совета, постановщик многих спектаклей и киноартист… В воображении тети Тони существовал «Дядя Миша», бывший главным персонажем ее жизни.

Я любил тетю Тоню, ценил ее жизнелюбие, юмор и художественное чутье. И, благодарный за все это, однажды уговорил ее написать письмо — прямо в московский Малый театр, прямо народному артисту СССР Виктору Ивановичу Хохрякову. Я был стопроцентно уверен, что Хохряков ответит! Невозможно было не отреагировать на такое чудо! Писал я под диктовку тети Тони, — наверное, почти то же, что написал и сейчас: «Когда слышу голос, бросаю варенье…». Самое же нежное и неожиданное (даже для меня!) было — конкретное, с точным объяснением адреса, расположения комнат и особенного способа приготовления украинского борща и пампушек с чесноком — приглашение приехать в гости.

Потом мы с тетей Тоней ждали ответа.

Виктор Иванович прислал красивый конверт, в котором на прекрасной мелованной бумаге (на одной стороне!) благодарил за щедрость и радушие. К письму были приложены две фотографии с дарственными надписями из московского фотоателье, — солидный красивый и полный артист — в профиль и анфас! Слова обещания приехать были вполне искренними. Не получилось.

Теперь уже нет на свете ни Антонины Дмитриевны, ни Виктора Ивановича, ни летнего кинотеатра «Сигнал»…

…Любимым чтением тети Тони была толстая затрепанная до дыр мемуарная книга Александры Александровны Яблочкиной «75 лет в театре», цитировать которую она могла с любого места и в любую погоду. Даже не понимаю, как она у нее оказалась… Будучи школьником седьмого класса, я получил этот фолиант — почитать, причем тетя Тоня вручила книгу так, словно та была собственноручно написана Александрой Александровной — не меньше! Я читал мемуары Яблочкиной долгими зимними вечерами, и отрава театра постепенно настигала меня. Может быть, это и было началом моих университетов. Ведь все было после — Ярославское театральное училище, Театр Федора Волкова, однокурсники, «годы учений»…

Ярославский театр ослеплял многим! Ошеломлял громоподобный Фирс Ефимович Шишигин, поражало здание, его особое местоположение, ампирный стиль архитектуры, желтая с белой лепниной фактура стен, завораживала квадрига коней над колоннадой входа, манила аллея, идущая от Волги к служебному подъезду… Эта аллея меняла свой цвет — летом, осенью, зимой… По ней спешили артисты, опаздывавшие на репетицию, бежали студенты, не поспевавшие к началу занятий. Перед спектаклем, не торопясь, шли по аллее корифеи театра, а после спектакля… О, после спектакля у служебного входа начинался разъезд Театра!

…Усаживалась в автомобиль, подбирая полы тяжелой шубы, Александра Дмитриевна Чудинова, — она уже играла только в одном спектакле — «Федор Волков».

…Не торопясь, бережно поддерживая друг друга под локоть, чтобы не поскользнуться, со ступенек спускались интеллигентнейшие, старинные, рафинированные… Я говорю просто: Клара Георгиевна Незванова и Сергей Дмитриевич Ромоданов. Как они умели подать руку, пропустить вперед… Как наполнены были их ободряющие улыбки… Как Ромоданов вставал даже при появлении студентки-первокурсницы!

…Перед выходом Валерия Сергеевича Нельского из подъезда непременно выпархивала Валентина Павловна Нельская. Красавица! Пленительная, шумная, хохочущая на морозном воздухе… Кажется, в беличьей шубке и легких кожаных башмачках.

…«Папа Сережа» — Сергей Константинович Тихонов и Наталья Ивановна Терентьева — народные артисты России… Их любили все: студенты ярославских вузов, педагогический состав университета, рабочие шинного завода и учащиеся театрального училища — отличники и кандидаты на отчисление… Мы стояли стайкой где-то справа от подъезда, делили места между премьерами: кто лучше, кто хуже… При выходе Терентьевой замирали! «Око недреманное», — говорила Наталья Ивановна в спектакле «Дом Бернарды Альбы». Таким «оком» была она для нас. Терентьева замечала все: как мы неправильно дышим, неточно посылаем звук, тараторим и вообще…

"Одна моя подруга не выговаривала букву «К». Говорила: «Папиросы „Азбэ“ вместо „Казбек“. Вот так и вы. Почти все».

Не так давно Наталья Ивановна Терентьева была во МХАТе на ефремовских «Трех сестрах». После спектакля привели ее ко мне в гримуборную. Заплаканную. Взволнованную.

Я (не утративший последних иллюзий): «Наталья Ивановна, неужели так спектакль взволновал?»

Она: «Спектакль, конечно, неплохой, и играете вы славно. Но плачу не поэтому. В этом театре работала мая мама, она речь преподавала в Школе-студии… Я же коренная москвичка и всю жизнь, подходя к МХАТу, трепетала, — задолго-задолго до Камергерского… А теперь — от самого Кузнецкого рестораны гремят, кафе какие-то, у входа в Художественный продают траченое пиво, латиноамериканская музыка… А я шла на „Три сестры“, как тогда… Когда мама, когда серое сукно за кулисами, и ничего нет в жизни важнее МХАТа. И ничего нет. Вот и плачу».

Невинный недавно сказал про Терентьеву: «Мы, когда в Ярославле были, на приеме после „Мишиного юбилея“ с Терентьевой весь вечер друг от друга оторваться не могли! Так много общего! И разговор не кончается… Столичная актриса. Культурная. В Москве таких почти не осталось».

…Вот они все спускались и спускались по лестнице… Сверкающая Таня Позднякова — маленькая, по-французски изящная… За нею наши студентки ходили по улицам часами, завидуя и исследуя секреты походки. Позднякова — актриса универсальная; равно блестящая и в ролях мальчишек, и в качестве героинь Лопе де Вега, и в трагической роли Мартирио в «Бернарде Альбе» Лорки. Таня вела репертуар. Была замкнутой, наверное, одинокой, смешливой и нежной…

…Ната Лебле закончила наше Ярославское училище. Она снималась у Рустама Хамдамова в том фильме, который потом превратился в «Рабу любви». Сначала это была история двух сестер — актрис немого кино, одну из которых играла Ната, а другую — Лена Соловей. Когда хамдамовский фильм был закрыт и отдан Никите Михалкову, Ната сниматься отказалась. Много позже возникла «Перемена участи» Киры Муратовой, где Ната, жившая к тому времени уже далеко в Америке, сыграла героиню, наполнив холодный мир какого-то колониального Тибета кипением «угрюмого тусклого огня желания»…

Фильм был замечен, а о Наташе критики писали просто как об исчезнувшей Золушке: «Прекрасная и удивительная незнакомка»… Даже «гениальная». Больше она не снималась.

Отказалась от «Астенического синдрома». Роль, предназначавшуюся для Лебле, сыграла Оля Антонова, получив за нее фестивальный приз «Лучшая женская роль второго плана». Ната в Ярославле училась у Зои Дмитриевны Притулы, выпускницы Школы-студии МХАТ, однокурсницы Ефремова. Зоя Дмитриевна всегда спускалась со ступеней служебного подъезда Ярославского академического — самой последней. Гладкая непокрытая голова с крошечным хвостиком. Сундучок-сумка для театра. Студенты ждали ее долго. «…Западная артистка… Какая красивая! Как они не понимают?! Западная! Череп Нефертити… Ум, нерв… Западная!» — весь набор восторженного студенческого шепота. А между тем Зоя Дмитриевна была человеком без экзальтации и умела поразительно просто учить профессии. Даже малознакомых студентов называла «Деточка моя», поила чаем и придумывала для всех самостоятельные отрывки. Грамотно и точно.

Я по ее совету подготовил самостоятельно Приказчика в чеховской «Поленьке» и Гатыня в пьесе Райниса «Вей, ветерок!». Помню, что даже Шишигин удивился: «Откуда ты так правильно все понимаешь?!» Я, разумеется, «стушевался»… Зоя Дмитриевна очень помогала. Не только чаем и бутербродами в своей комнате актерского общежития, именуемого «Вороньей слободкой», но и уроками культуры. Она показывала редкие театральные фотографии, учила читать книги… Над зеркалом у нее висела желтая атласная старинная программа к одному из бенефисов дореволюционного Ярославского.
А вот теперь — и о главном герое этих заметок… О Владимире Алексеевиче Солопове.
По левую сторону от актерского подъезда стояли женщины, дамы и, как сказали бы раньше, — белошвейки, гувернантки и барышни. По правую — мы, студенты Ярославского театрального училища. Разница между «левыми» и «правыми» была в том, что мы ждали своих кумиров, а они — КУМИРА. 

Владимира Солопова — народного артиста РСФСР и лауреата много чего… Ведущего героя театра — Печорина, Глумова, Савинкова («Мятеж на Волге»), Самозванца («Царь Юрий»), главную «звезду», главного кормильца по части посещаемости спектаклей, предмет восхищения, придыхания и гордости. Практически всего города. В «болковский» Ярославль ходил на Солопова.

Владимир Алексеевич выходил «с позывными». Его громкое прощание с дежурной вахтершей тетей Шурой было прекрасно слышно в морозном (или осеннем, или весеннем) прозрачном воздухе театральной аллеи. И в стайках ожидающих шелестело: «Он, он… Солопов… Голос не спутать! Сейчас выйдет… Боже! Каблуки как стучат красиво… Печорин…»

Выходил. 

Левая толпа — поклонниц — великолепно понижала, что нужно делать: рассмотреть и запомнить. Мы же, «правые», даже проучившись два года, так были «зомбированы», что не понимали даже этого. А рассмотреть можно было многое.

Во-первых, услышать, как премьер прощается с театральной «обслугой». Бесконечно вежливо и одновременно — бесконечно «на задней ноге», — так, чтобы все слышали: «Прощаюсь я, Солопов», Перепутать невозможно.

Видя в закулисном коридоре идущего на выход Владимира Алексеевича, можно было понять, что во фраке, камзоле или шлафроке на груди подложен не ватин, а настоящий китовый ус (как говорит Приказчик в «Поленьке»: «Не камыш, не кости, а настоящий китовый ус!»), можно было разглядеть, что подводка глаз — «мужественный бакан», что каждый глаз раскрыт и кверху, и книзу, и вбок… Ну, и все остальные мелочи грима настоящего провинциального премьера!

Можно было, не поленившись, расслышать его интонации на сцене. Интонации знаменитые, бросающие звук из состояния «журчащих макарон» в настоящее италианское «бельканто»! На текстах Лермонтова, Островского и прочих классиков (и не классиков). Все это обезоруживало и ошарашивало. Поразительно вот что: тогда подобные актерские приемы казались чуть нарочитыми, излишне театральными, и все мы ездили в Москву — смотреть безынтонационных артистов Эфроса. А сейчас я могу твердо и безусловно сказать: я учился и видел на сцене работы, быть может, последнего мастера высокой российской провинции; артиста из числа тех, которые умеют все. Учить студентов ремеслу, безукоризненно владея этим самым ремеслом, остатки которого различимы теперь разве только в Малом театре. (Впрочем, об этом ремесле можно многое прочесть в самых лучших театральных мемуарах — у Николая Монахова, Юрия Юрьева, Павла Орленева и у многих-многих великих…)

Владимир Алексеевич, напишите мемуары! Пожалуйста. Очень Вас прошу.

Я не был его студентом. Я все стоял и стоял в «стайке справа» и рассматривал китовый ус и высокие каблуки, делавшие его выше ростом. Понимая для чего (хоть был еще «пшеном начинающим»), рассматривал его портреты в «окнах» театра…

Один — особенно впечатлял!

Крупный план Печорина… На этой фотографии были огромные глаза в подводке, — видны были даже подклеенные ресницы и ретушь мастеров-гримеров. Спустя какое-то время этот портрет оказался в запыленных коридорах общежития (кто-то его туда принес, — спектакль уже не шел), и я тайком от соседей (!) вырезал ножницами (!!!) левый глаз народного артиста. Потом четырьмя кнопками я прикрепил его под своей книжной полкой, — совсем не в честь Владимира Алексеевича, но уж ни в коем случае не издеваясь над поразительно красивым салоповским гримом. Просто мне казалось (да и теперь кажется!), что это ничуть не хуже портрета Хемингуэя или гипсовой головки Нефертити, стоящей на шкафу с краю. Сокурсники же (люди театральные) поняли меня неправильно и даже, кажется, подарили этот глаз Владимиру Алексеевичу. Его вырезанный глаз. Простите нас, Владимир Алексеевич! Простите меня.

Реакции долго ждать не пришлось. Мне сообщили, что я отчислен. Когда я спросил: «За что?» — мне ответили: «За то… За вырезанный глаз народного артиста!»

Все-таки тогда меня не отчислили.

«Солоповский глаз» — это было первое мое возможное отчисление. Затем было и второе, когда я на экзамене по истории не заметил никакой разницы между народниками и народовольцами. В этот второй раз меня спас Владимир Алексеевич Солопов, рассмотрев (двумя глазами!), что кое на что я все же годен, и я — совершенно счастливый! — козлом прыгал в дипломном спектакле его курса «Мадемуазель Нитуш» в числе гусар — поклонников Денизы.

Прошло очень-очень-очень много лет. 2001-й. Москва. Малый театр. В спектакле Ярославского академического «На всякого мудреца…» Владимир Алексеевич выходил на сцену уже не Глумовым. а Крутицким. Под ложечкой у меня скребет… Оказывается, солоповский Глумов остался во мне на все времена. Оказывается, помню все-все интонации, которые летят из кулис одной стороны сцены в кулисы другой стороны, охватывая все три яруса все тем же италианским «бельканто».

Крутицкого Солопов играет концертно. Так умели в Александринке — Меркурьев, Толубеев, Адашевский. В БДТ — Лебедев. Стариков Малого я, к сожалению, хуже знаю.

…Сидит он, кокетничая с Турусиной, и никак не может уложить ногу на ногу. Все ему хочется с шиком, легко… Никак! Я стал считать. Умостил он ногу раза с девятого. И, естественно, в зале — как вы думаете что?! Правильно! Бурные аплодисменты!

Утром Ефремову рассказываю на репетиции весь этот эпизод.


Он: «Ну, так это и есть мастерство! Провинциальные мастера… Так теперь не умеют… Вот ты — умеешь?!»

Я (ошарашенный вопросом): «Что вы, Олег Николаевич!»

Он: «Ну, во-о-от… Я и говорю. Это-театр…»

Их сцена с Терентьевой — Турусиной шла под бесконечные аплодисменты, аплодисменты на реплики, взмахи ресниц, многозначительные и немногозначительные паузы, на эффектные уходы…

…Аплодисменты, аплодисменты… А по существу они играли — нежно! Даже скромно. Соединяясь друг с другом. Играли высокое двухголосье, партнерскую сцену Островского. Мне еще казалось, что Наталье Ивановне хотелось напомнить московскому залу не только профессиональные «штудии», но и умение носить платье, «вести трен», забрасывать шлейф носком туфельки, а Владимиру Алексеевичу — увековечить на подмостках Малого мастерское интонирование — всласть!

Никаких проблем слышимости, четкости, подачи звука для них не существовало. Это — театр…

…А самое-самое первое мое возможное отчисление (еще до «вырезанного глаза») возникло на галерке Волковского в первую мою ярославскую зиму… Сидел я под потолком третьего яруса и в десятый раз смотрел «Дурочку» Лопе де Вега, любовался Татьяной Константиновной Поздняковой в роли Финеи. На улице — лютый мороз, податься, кроме как в театр, решительно некуда… А тут… Жарко натопленный театр, колокольчики стихов на сцене, пустой балкон… В темном углу — я, в серых отцовских валенках (для тепла!). Неожиданно входит Печорин! — Владимир Алексеевич. 

Он (тихо и внятно): «В валенках ходят в баню. Вон!»

Я и вышел вон. Сразу. Думал, что отчислят. Тогда — впервые.

Этот последний пассаж я вспомнил, когда в прошлом году Первый русский театр играл декаду своих спектаклей на сцене Малого. Телевидение снимало встречу труппы с московской общественностью. Пригласили ярославскую Валентину Терешкову, еще многих известных людей и почему-то меня… И посадили — рядом с Владимиром Алексеевичем. Неожиданно для меня «далекая звезда» наговорила мне массу очень теплых слов. Самое же прекрасное и по-детски радостное было то, что он помнит! И «вырезанный глаз», и встречи у подъезда, и «Мадемуазель Нитуш», и даже валенки!

Я: «А вы помните, как вы меня выгоняли за „вырезанный глаз“?»

Он: «Помню. А ты помнишь, как я тебя спас, занял в „Нитуш“? Ну… И артистом сделал в какой-то степени…»

Я помню, Владимир Алексеевич! Я все это помню. И всегда буду помнить, что вы — удивительный артист. Артист, который всегда учит, — и своим опытом, и всем мастерством настоящего русского театра…

Спасибо вам за это, Владимир Алексеевич! И — простите меня за то, что так поздно пишу эти слова.

Будьте счастливы!
Легкого вам дыхания и интонаций!

Начало августа 2002 г. Москва Художественный театр


Другие ссылки

Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.2, Екатерина Варченко, Дмитрий Хованский, Специально для сайта, 30.09.2013
Вспоминая Виктора Гвоздицкого, ч.1, Екатерина Варченко, Дмитрий Хованский, Специально для сайта, 30.09.2013
Путь в историю, Алла Михалёва, «Экран и сцена», 18(995), 09.2012
Как писать актерскую биографию, Андрей Пронин, OpenSpace.ru, 9.11.2010
Заявление об уходе, Валерий Семеновский, журнал «Театр» № 31, 05.2008
Как нарисовать птицу, Наталья Казьмина, Планета Красота, 1.12.2007
Его жизнь была полна отваги, Лев Додин, Виктор Гвоздицкий, Культура, 4.10.2007
Театр как его двойник, Марина Токарева, Московские новости, 25.05.2007
Последнее слово, Елена Губайдуллина, Независимая газета, 23.05.2007
Памяти Виктора Гвоздицкого, Григорий Заславский, Независимая газета, 23.05.2007
Умер Виктор Гвоздицкий, Алена Солнцева, Время новостей, 22.05.2007
Артист-парадоксалист, Роман Должанский, Коммерсант, 22.05.2007
Играл как дышал, Ирина Корнеева, Российская газета, 22.05.2007
Умер Виктор Гвоздицкий, Марина Райкина, Московский комсомолец, 22.05.2007
Невосполнимый Парадоксалист, Глеб Ситковский, Газета, 22.05.2007
Умер Виктор Гвоздицкий, Вечерняя Москва, 20.05.2007
Нам не страшен мелкий бес?, Ирина Алпатова, Планета Красота, 4.10.2003
Неча на зеркало плевать…, Елена Ямпольская, Русский курьер, 3.06.2003
Неподражаемо противный спектакль, Марина Шимадина, Коммерсантъ, 22.05.2003
Мелкий бес и его двойник, Елена Дьякова, Новая газета, 19.05.2003
Есть несколько Любшиных, Артур Соломонов, Газета, 7.04.2003
Письмо Солопову, Виктор Гвоздицкий, Театральная жизнь, 2003, № 6, С. 49-51, 2003
Пощечины достались зрителям, Марина Шимадина, Коммерсантъ, 5.11.2002
Настоящий Гвоздицкий, Григорий Заславский, Независимая газета, 5.11.2002
Тот и другие, Александр Соколянский, Время Новостей, 5.11.2002
Закрытый актер Виктор Гвоздицкий, Алена Карась, Ваш досуг, 22.10.2002
В театре надо быть смиренным…, Александр Строганов, Век, 18.10.2002
Эпизоды из жизни актера Гвоздицкого, Алла Михалёва, Литературная газета, 9.10.2002
Браво, Гвоздицкий, браво!, Екатерина Васильева, Газета, 30.09.2002
Виктор Гвоздицкий: Вот это я люблю…, Артур Соломонов, Газета, 30.09.2002
Виктор Гвоздицкий: Наша профессия эфемерна, Алексей Филиппов, Известия, 24.09.2002
Артист и его двойник, Ирина Алпатова, Культура, 19.09.2002
Затерянные в постмодерне, Мария Львова, Вечерний клуб, 8.05.2002
Интерактивные песни западных славян, Наталия Каминская, Культура, 25.04.2002
Выбирай или проиграешь, Елена Ямпольская, Новые известия, 23.04.2002
Мальчики направо, девочки налево, Алексей Филиппов, Известия, 23.04.2002
Актер, не принадлежный никому, Наталья Казьмина, 2002
Погиб поэт, невольник чести, Валентина Львова, Комсомольская правда, 3.10.2001
«Зачем эти страдания» и «Давайте жить дружно!», Алена Данилова, Екатерина Варченко, Театральная жизнь, 2000, № 8, Рубрика [Наши дебютанты], С. 37-44, 2000
Не наше все, Алена Карась, Независимая газета, 19.10.1999
Урок, Кама Гинкас, «Виктор Гвоздицкий в это мгновение театра». Статьи. Рецензии. Эссе. М. , 1998, 1998
Под нелогичный ход часов, Наталья Казьмина, Советская культура, 28.04.1990
«Семейство Нонанкуров в „Эрмитаже“», Александр Демидов, «Театральная жизнь» 1986, № 1, 01.1986