Думаю, композиция — это главное, что отличает работу одного режиссера от другого. Композиция никогда не должна быть искусственно сочиненной, этакой выдуманной микросхемой. Это — твоя биография пространства, возникающая из актеров, из воздуха, из конкретной сцены, из взаимоотношений вокруг спектакля. Твоя композиция — это твое протекание в реальности, масса твоих воплощений в реальных обстоятельствах.

Если проследить чертеж поведения человека — как он проявляется в спектакле, в движениях по комнате, на улице — из всего этого вычленяется гигантский образ композиции как поведения в мире. Есть режиссеры, ставящие пьесу и пытающиеся угадать пластику автора, — это чужой для меня театр. Я не пытаюсь угадать пластику автора, я просто ставлю авторов, пластика которых совпадает с моей. Я не могу проникнуть в чужую пластику, но ту, которую я чувствую, я ощущаю как свою, вплоть до каждой пуговицы.

Порой кажется, что композиция спектакля — это понятие многокрасочное. Это не так. Композиция — понятие весьма жесткое, почти графическое. Это — схема, рисунок. Не надо ее украшать, насыщать метафорами, не надо подчеркивать в ней свою художественную принадлежность, заниматься излишней поэтизацией. Вся твоя жизнь — это поэзия, если ты - художник. Вся твоя жизнь — это единая метафора.

Главный элемент моей композиции — это ракурс. Я мыслю ракурсом. Небольшое отклонение, поворот, расчет на центр или на угол, любовь к левой стороне сцены, любовь режиссера к первому плану или к глубине, к определенным мизансценам. Это мои образы. Ракурс сам по себе содержит образное начало. Это связано у меня и с литературными впечатлениями — любовь к определенной литературной речи, особое понимание пунктуации. Я лично уверен, что в театре существует своя пунктуация — точки, запятые, восклицательные знаки — все это есть.

Трудно сейчас понять, что сформировало во мне такую композицию. У меня всегда существовала любовь к ограниченному пространству, внутри которого существует подспудное стремление взорвать его. Это такое мазохистское восприятие пространства. Я всегда загоняю себя в угол, в тиски, из которых потом стремлюсь вырваться.

Постоянно зажимаю ситуацию до предела — а потом ищу из нее выход. В этом состоит вся моя режиссура, ее импульс, ее драматизм, дополненный артистизмом, юмором, весельем, игрой, эксцентрикой. Люди, способные оценить, воспринять, пуститься в эту игру — это близкие мне актеры.

Для меня игра определяет смысл человеческого существования. Играет-живет, живет — играет. Скучно воспринимать мир без игры.

«Вы — не реалист» — часто слышал я от критиков. Для меня это — дикая постановка вопроса. Благодаря моим любимым обэриутам я сейчас понял, к чему я стремлюсь. Я стремлюсь к магическому театру, к такой формуле, после которой должно что-то случиться, физическое взаимодействие спектакля и зрителя. Раньше, это физическое взаимодействие я понимал буквально — как физическое тормошение зрителя. Мы и по головам ходили, и крысу в зал бросали, и на лодке через зал плыли, и водой обливали зрителя. Но сейчас под физическим взаимодействием я понимаю некое заклинание, формулу, через которую человеку что-то откроется в нем самом. Должно произойти внутреннее взаимодействие с реальным телом спектакля. Как соприкосновение с планетой, с кометой. Что-то должно случиться. Не в воспитательном смысле, а что-то буквальное, реальное. Какая-то колдовская сила должна присутствовать. Один из своих последних спектаклей «Белая овца» я так и назвал — спектакль-заклинание.