«…но живого, а не мумию…»

(«Моя старшая сестра» А. М. Володина в театре Эрмитаж)

Вера Калмыкова, Для сайта театра Эрмитаж, 6.02.2009
Стереотипы — вещь замечательная: на них держится мир, они дают нам ощущение стабильности бытия. Прямо скажем, приятно, когда небо — голубое, облако — белое, Пушкин — наше всё, а Белинский — отец русской критики.

Однако бывают ситуации, когда стереотипы вредны. Это происходит, когда некое явление — допустим, в искусстве, — требует самостоятельного рассмотрения и свободной оценки. Стоит ли, право, воспринимать Гамлета Владимира Высоцкого исходя из того, что эту роль играл когда-то Михаил Чехов? Не покажется ли знаменитый таганский принц в чёрном свитере грубоватым плебеем, контрабандой пробравшимся на подмостки святого храма искусства под названием «Глобус»?

Стоит ли поверять настоящее — прошлым, причём заранее предполагая, что прошлое — образцово?

Вопрос кажется риторическим, ответ напрашивается сам собой. В той же логике не нужно сравнивать художественный фильм «Моя старшая сестра» с актрисой Татьяной Дорониной в главной роли и спектакль по той же пьесе А. М. Володина, поставленный на сцене театра «Эрмитаж» осенью 2008 года.

Не потому, что одна актриса справилась с ролью «лучше», а другая — «хуже», что один режиссёр понял авторскую концепцию «верно», а другой — «не верно». Живой театр может дать мириады прочтений, и каждое — если оно сделано, во-первых, талантливо, во-вторых, честно и с любовью, а в-третьих, добросовестно, — окажется на фоне других единственно правильным.

Эрмитажный спектакль имеет многозначительный подзаголовок: «Картинки недавнего прошлого». «Недавним» может оказаться любое — сорок лет назад, тридцать или, допустим, позавчера. Такая, с позволения сказать, ремарка, следующая до текста пьесы, слегка раздвигающая временные рамки действия. В самом деле, вне зависимости от того, какое у нас десятилетье на дворе, всегда существует представление (стереотип!) о том, что старшие должны жертвовать собой во имя младших, журавль в небе сильно проигрывает в сравнении с весомой, грубой, зримой синицей в руке, да и вообще при прочих равных лучше меньше, да лучше. Жёсткая привязка к рубежу пятидесятых и шестидесятых годов, заданная автором пьесы, в спектакле не то чтобы снимается, но оказывается не главной. Сюжет и конфликт, не освобождённые от примет эпохи (обстановка в доме сестёр Резаевых, одежда персонажей, пресловутая театральная тумба, круглая, покрытая афишами, ещё памятная большинству зрителей как реалия городской жизни), тем не менее перерастают её.

Такова, собственно, первая довольно сложная задача, поставленная режиссёром Михаилом Левитиным перед актёрами: обозначить время действия, выйдя за его рамки, и показать вневременное, оставаясь в отведённых границах.

Обращаю внимание: эпоха Володина требовала, чтобы человек был счастлив, а будущее его непременно осуществлялось бы в положительном ключе. Героиню, «созданную для счастья, как птица для полёта», и играла когда-то Доронина. Никому не приходило в голову усомниться, а правда ли то, что эта неизменно роскошная красавица может быть учётчицей, «странной женщиной», забитой, несостоявшейся, не реализовавшей свои возможности? Правдоподобен ли подобный образ? Верится ли?

В начале пьесы — и спектакля — герои Володина-Левитина откровенно, вызывающе несчастны. Несчастна Надя (И. Богданова), мечтающая о театре и работающая учётчицей на стройке. Несчастна Лида (Л. Колесникова), которую заставляют мечтать быть актрисой. Несчастен Ухов, их дядя (В. Жорж), у которого никогда не было своих детей, и он не знает, как надо любить и очень боится сделать что-нибудь «не так», и этим страхом ощутимо пропитана каждая сцена с его участием, и так откровенно звучат его слова: «Так что у меня не осталось другого выхода, как полюбить вас». Несчастен Кирилл (С. Сухарев), косолапый математический гений с физиономией упыря, ничем не довольный, ни с чем не согласный?

Вторая задача спектакля, кажется, может быть сформулирована таким образом: несоответствие между реальным состоянием и светлым идеалом актёры должны показать сразу, с первых слов, когда Надя выдаёт Лиде директивы: «Сиди». «Пиши». Быть может, этим объясняется излишняя взвинченность, нервозность, царящая в первые моменты на сцене (она довольно быстро компенсируется). Рисунки всех «реалистических» ролей в этой «социальной драме», предложенные Левитиным, не оставляют актёрам никакой возможности на «раскачку», они сразу должны начать жить и осуществлять — не режиссёрский замысел: человеческие судьбы. И существовать в своей роли так, как человек в своей судьбе: многомерно и объёмно, каждый миг — всей полнотой своего многогранного существа, всем богатством жизненного опыта.

Так, Надя в исполнении Ирины Богдановой пребывает сразу в нескольких измерениях. Она — нормальная советская молодая женщина, «дитя войны», сирота, детдомовка, жаждущая обрести стабильность. Тут же она — старшая сестра, обязанная жить во имя младшей, ну и живущая, как положено. Контрапунктом к «обычной женщине» и к «жертве» — «странность», одержимость мечтой о театре, готовность на любую роль, только бы роль. И возрастов у неё сразу несколько, и лиц, и всякий раз, когда ей надо сказать «другое», чем только что, она и сама становится — другая. Только что забитая, миг — красавица, только что серый мотылёк, миг — птица небесная. И возраст у неё каждый раз иной. И лицо у неё меняется, и пластика облекает каждое слово в новый образ.

А Шура (Ольга Левитина) — некий антипод Наде — равна самой себе, и сделана эта небольшая роль так, что мы сразу видим, какой характер у этой обычной, в сущности, женщины, кто её мама и папа, как она работает со своими учениками, и почему спокойно, без борьбы за мужа, поняв, прочувствовав его раздвоенность, тихо и незаметно собирается и уезжает, чтобы открыть ему и Лиде дорогу к счастью. Единственный цельный характер в пьесе, одновременно и типаж — и единственный реалистический образ, сыгранный, казалось бы, гротесковой актрисой. Шуре Левитин отдал, кажется, все знаковые «приметы времени»: и взгляд, и пластику, и нелепую причёску с «выбивающимися прядями», и одежду, и, в конце концов, возвышенное и трогательное благородство души (учительница, как-никак! Не вспоминается ли здесь ещё одна актриса-легенда тех лет, Ирина Печерникова в «Доживём до понедельника»?) — ещё один из идеалов «шестидесятых».

Параллельно с текстом пьесы на сцене возникает второй, «написанный» на языке жестов. Руки актёров, кажется, ни на минуту не остаются в покое, они всё время ищут, кого бы обнять, погладить, к кому бы прикоснуться. Несчастный, нелепый, по пьесе чрезвычайно пошлый Огородников (А. Шулин) произносит слова про объединённый гнев жены и парткома, а руки его ищут Надю, тянутся к ней, и она с той же безысходной трепетной нежностью ласкает его. В пьесе этого нет, как нет там и внезапного порыва Кирилла — поцеловать руку Наде; странный жест, сложный жест — зачем он? Вот тот же Кирилл неумело, без намёка на грацию, гладит голову Лиде, а она отвечает ему со всей нежностью обычного влюблённого человека, которому до поры до времени всё ясно, а потом тоже окажется очень-очень нелегко. Неслучайно веру в себя Надя обретает после прикосновений Нели-Колдуньи (М. Гаранина), тоже «странной женщины», — именно прикосновений, слёз, нежности, не просто слов?

Благодаря всем странностям на сцене собирается очень много любви, очень много страдания и - человеческой правды: разве каждый из нас, не умея выразить симпатии, приязни, не умея решить, чёрт возьми, конфликт между чувством и долгом, не становится вопиюще, вызывающе нелеп?..

Несчастье проистекает оттого, что герои не понимают, как согласовать свою жизнь с предложенными правилами. Нежелание согласиться со своей обыкновенной бедой и принять её как данность, как нормальный сценарий существования выражаются тоже не словами — жестами: вдруг без единого слова взрывается Кирилл, молотя руками и ногами тугой неподатливый воздух; вдруг затеет, при нежеланном госте-«женихе» Володе (А. Пожаров) отчаянную пляску Надя.

Этот танец есть в пьесе Володина. «Хотите, я вам потанцую? (Встала, потянулась, начала рассеянно пританцовывать. Она танцует сначала машинально, потом все более азартно, хрипло подпевая себе. В ее движениях избыток сил, природное изящество и злость.)». В спектакле же он скорее только намечен: лёгкий намёк на чечётку, на цыганочку, на фламенко, быть может, во всяком случае — это что-то быстрое, зажигательное, действительно требующее «избытка сил». Но - только намеченное, несостоявшееся, нераскрытое?

Только в двух сценах героиня опускает руки и говорит, отзываясь на спокойно-нежные интонации голоса Володи, тихие слова безо всяких жестов. Александр Пожаров в своей роли чрезвычайно лаконичен, строг: слова экономны, интонации небогаты, пластика скупа; это ещё один актёр-эксцентрик, лишённый возможности продемонстрировать свои обычные чудеса — и в реалистической роли неожиданно, даже как-то по-мхатовски убедительный.

Границы эстетики Володина в спектакле расширяются: то возникают чеховские отголоски, то вдруг мелькнёт тень Островского с его сагой об актёрах. «Струна, звенящая в тумане», не даёт покоя, всё зовёт куда-то, настойчиво, навязчиво, назойливо. Куда? К счастью? К радости? Или «к какой угодно» роли, но - в театре?

Театр не только как среда обитания, не только как профессия, поле творческой самореализации, но и как тема в искусстве интересует Левитина, возможно, более других. Неслучайно героиня спектакля стремится не в живопись, не в поэзию, не в иную творческую область. Сложнейший образ «театра в театре» решён в спектакле в гротесковом ключе; ещё это напоминает классицизм с его обязательным требованием к повышению интонации, к ненатуральности речи. Актриса И. Богданова, играющая актрису, играющую роль, непременно форсирует голос, и эта искусственность создаёт словно бы акустическую выгородку, отделяющую жизнь героини от её игры.

Но и другие актёры играют не только живых людей, но и некие социальные типы, скрытые за каждым персонажем (правильный советский человек, странная женщина, отличница, гений-математик; выбивается из этого ряда разве что Володя — просто человек, не типаж, быть может, именно в силу этого оказывающийся и верным, и надёжным, и способным неожиданно стать опорой, поддержкой, дать уверенность). Эта двойственность сложна в исполнении, но, по-видимому, в ней и заключается третья задача, поставленная Левитиным и - решённая его актёрами. Балансирование между индивидуальным и типическим, между жизнью и представлениями о ней, представлениями, которые так живы в нашем сегодняшнем сознании — вот ключ к эстетике спектакля «Моя старшая сестра» в «Эрмитаже».

И потому так естественны голоса корифеев нашей сцены XX века, звучащие в самом конце спектакля. Иннокентий Смоктуновский и Алиса Фрейндлих — такие же знаки долгой эпохи, как Шура или дядя Митя. Так естественно, что в финале все актёры собираются вокруг театральной тумбы, сосредоточенно слушая записи коллег, переговариваясь, словно люди, расходящиеся после спектакля. Спектакля, который сыграли они сами — но в котором одновременно были и зрителями, глядя со стороны на советский театр, на пьесу Володина, на самих себя сколько-то лет назад. И получается, что постановка в Эрмитаже — очередная глава большой книги о театральном чуде, которую год за годом пишут для зрителя режиссёр и актёры. Пишут на своём языке, изысканном и сложном, который всегда меняется и никогда не перестаёт быть единственным.

Другие ссылки

Отправляясь на оперетту, вспомни гимн СССР, Любовь Лебедина, Трибуна, 10.09.2015
Безумная власть плодит безумцев, Любовь Лебедина, Трибуна, 28.08.2014
Над «Лиром» больше не заплачем, Елизавета Авдошина, Театральный портал CHEKHOVED, 24.08.2014
…Когда речь идет о чуде, Ася Иванова, Вечерняя Москва, 9.09.2013
Сердечная достаточность, Галина Шматова, АФИША@MAIL. RU, 9.09.2013
Честная авантюра в Эрмитаже, Александр Чигров, «Театрон», 1.11.2012
Кураж, шардам, Эрмитаж, Владимир Колязин, Независимая газета, 29.02.2012
«Встречи в Одессе» завершились победой Мельпомены, Мария Гудыма, Таймер Одесса, 12.09.2011
«Где так вольно дышит человек…», Наталья Старосельская, «Страстной бульвар, 10». Выпуск № 6-136/2011, рубрика «Премьеры Москвы», 04.2011
О нерасслышанном, Анна Гордеева, «Время новостей», № 226, 8.12.2009
Unexpected 'Kapnist Round Trip' Is Pure Levitin, Джон Фридман, The Moscow Times, 7.05.2009
«…но живого, а не мумию…», Вера Калмыкова, Для сайта театра Эрмитаж, 6.02.2009