История матери и актрисы

На сцене — то ли выжженный луг, то ли болото с жухлой травой, то ли просто валяется соломенный коврик из обоза Кураж. Все действие происходит на авансцене, а остальное пространство занято огромной решетчатой стеной, оттеснившей всех героев в угол, отгородившей их от простора, света, ветра. Туда, за клетку, в приволье, попадают только после смерти: так, гибнущих сыновей Кураж, укутанных в белые саваны, с размаху швыряют в решетчатый люк на стене (художник — Гарри Гуммель).

Трагедия и ужас войны возрастают в геометрической прогрессии от обыденности происходящего: рутинные смерти и оторванные ноги, холодные окопы и все длящаяся, бесконечно длящаяся Тридцатилетняя война, вопреки — и благодаря! — которой выживают мамаша Кураж и ее дети, торгуя барахлом из своего обоза.

Этот спектакль Михаил Левитин посвятил Любови Полищук — он всегда мечтал, чтобы именно она сыграла мамашу Кураж в его постановке, но - не сложилось. Сегодняшняя Кураж — Дарья Белоусова — играет у Левитина в булгаковской «Зойкиной квартире» Зою Денисовну Пельц. Экскурс в историю театра необходим: Кураж кажется логичным развитием именно Зойки. Ведь эта пьеса была поставлена в середине 90-х на Полищук, которая играла яркую и трагическую, фарсовую, безумную, смешную, трогательную Зойку. После Полищук роль перешла к Белоусовой, которая, не испугавшись блистательной предшественницы, сыграла свою Зойку, красивую, нервную, и - готовую разбиться на куски, будто хрустальный бокал, внесенный с мороза в теплую комнату. Именно этот образ — готового вот-вот развалиться хрусталя, исчерченного невидимыми глазу трещинами — Белоусова под чутким руководством Левитина развила в мамаше Кураж до абсолюта.

Сверкающее стеклярусом черное платье мамаши входит в жуткое противоречие с тонкими руками, с напряженным голосом, с распахнутыми глазами — то круглыми и яростными, как у совы, то полными отчаяния и безысходности, как у загнанного кролика. Странный грим и костюмы подкрепляют и странное поведение — желтый хохолок и дурацкие короткие штанишки у младшего сына, тонкоголосого Швейцеркаса (Евгений Кулаков), козленком скачущего по сцене; разноцветная «индейская» физиономия старшего, Эйлифа (Станислав Сухарев), шатающегося, полупьяного и злого; розовое платье и лохматая голова дочери Катрин, компенсирующей немоту утрированной мимикой.

Не отстают и другие персонажи — потаскушка Иветта с белыми накладными волосиками и красными губками (ни дать ни взять — гейша), гротескная парочка местечковых евреев (Александра Ислентьева и Александр Андриевич), перебивающиеся с идиша на русский. Ощущение горячечного бреда охватывает зрителя вся больше, когда из кулисы в кулису со сводящим с ума постоянством бредут раненые солдаты — кто с перевязанной окровавленной тряпкой рукой, кто — с гремящим жестяным чайником… Будто бы все происходящее — сон, кошмар, рожденный воспаленным воображением Кураж, обезумевшей от постоянного страха за детей, за товар, за жизнь…

В финале хрусталь все-таки лопнет: при виде погибшей дочки Кураж превратится в безумную дикую женщину — без возраста, без имени, без семьи — облаченную в ватник и жуткие опорки. Сходство в чертах, безусловно, есть, но мало кто знает, что актриса Галина Морачева, играющая финальную сцену мамаши Кураж — вне сцены мама актрисы Дарьи Белоусовой. В общем, все здесь построено на безумии и символах, на трагедии и фарсе. И выходящий в финале на сцену режиссер с микрофоном, речитативом выговаривающий слова зонгов, музыка которых написана специально для спектакля композитором Владимиром Дашкевичем, просящий вместе с артистами счастья, чтобы суметь прожить нелегкую жизнь, никого из зрителей не удивляет, точно вписываясь в собственную концепцию. 

Оригинал статьи