Михаил Левитин — один из самых эксцентричных и непредсказуемых режиссеров. Он стал известен сразу после окончания театрального института: в 20 лет поставил дипломный спектакль на сцене прославленного театра на Таганке. Более тридцати лет назад пришел работать в Московский театр миниатюр, через несколько лет преобразовал его в театр «Эрмитаж» и стал его главным режиссером, а затем и художественным руководителем. Сейчас театр известен не только в России, но и за ее пределами. В Швейцарии, например, «Эрмитаж» считают «самым изысканным театральным коллективом России».

— Михаил Захарович, вы редко ставите спектакли по классическим пьесам. Вашу новую премьеру, «Кураж», можно считать исключением. Почему вы сейчас решили обратиться к пьесе Бертольта Брехта?

— Я задумал этот спектакль давно. Хотел, чтобы мамашу Кураж сыграла Люба Полищук. К сожалению, этого не случилось. Но от идеи поставить пьесу я не отказался — уж больно много лет длилось это желание. В конце концов я ее поставил под названием «Кураж». Сейчас эту роль исполняет изумительная актриса Дарья Белоусова. Я ею горжусь.

Кураж — это больше чем фамилия, это обстоятельства, в которых живем все мы, есть война или ее нет… Каждый из нас — немного Кураж. Только куража нам всем почему-то не хватает. Пьеса Брехта настолько обширная, емкая, что ее пространство предполагает тысячи ходов и тысячи решений, как в хорошем романе. Этот объем, эта колоссальная энергия — скорее романного свойства, чем театрального, — в спектакле мощно выходит. Я надеюсь, в нем прозвучит горькая, сострадательная поддержка человечеству и прежде всего самому себе. Потому что человек должен учитывать свои собственные обстоятельства.

— Вы сохранили зонги Брехта?

— У нас нет зонгов, написанных Брехтом. Они звучат очень дидактично и приводят к общему знаменателю. У нас глубоко пацифистский, с отвращением к войне спектакль. Я ненавижу войну. Не понимаю — что это за способ разрешения конфликта? А с другой стороны, я понимаю, что мы постоянно пребываем в состоянии войны с собой, друг с другом, с обстоятельствами. Мы создаем эти крайние ситуации, значит, жить в горниле войны — нормальное состояние человека. Выживать в войне человек может. Надо научиться этому. Но для того, чтобы научить людей сопротивлению, нужно уметь сопротивляться. Я надеюсь воплотить в спектакле понятие всемирного куража.

Многие упрекают Кураж в том, что она выживает в войне. А что ей делать? Кончать с собой накануне или во время войны? Мамаша Кураж — не положительный и не отрицательный персонаж. Она — человек. Нелюди только те, кто предается этой войне с увлеченностью, радостью и удовольствием.

— Леонид Утесов как-то сказал, что многие бы хотели родиться в Одессе, но не всем это удается. Вам удалось. Какую роль Одесса сыграла в вашей жизни?

— Она дала мне абсолютно все — тему моих книг, телепередач, спектаклей. Все мне дало мое детство, которое проходило в Одессе. Моя Одесса всегда со мной. Одесса — мой город, мое счастье, и всё, что я делаю, находясь в Москве, я делаю как одессит. Я переставил на сцене почти всех великих одесситов — и Олешу, и Бабеля, и Ильфа и Петрова, и Жванецкого. Но главное не это. Главное, Одесса дала мне очень сильный инстинкт жизни. Параноидальный. Я даже не хочу признавать, что есть смерть, есть забвение. Это смешно звучит — как это, нет смерти? Я знаю, что она есть, но не могу с этим смириться. Одесса дала мне и интерес к миру. Я стараюсь его передать своим актерам. Они чувствуют мой интерес к другим людям.

— Вы возвращаетесь в свой родной город?

— В последние годы — да. Даже рискнул недавно привезти на Международный театральный фестиваль в Одессе спектакль «Меня убить хотели эти суки» по «Факультету ненужных вещей» Юрия Домбровского. Он даже был признан лучшим спектаклем фестиваля.

— Одесса сильно изменилась?

— Туда хлынули люди из окрестных деревень. Казалось, городу каюк. Но там все диктует пространство Одессы. Происходит непонятная вещь — оно превращает человека в одессита. И тут ничего нельзя сделать.

— Свой дипломный спектакль «О том, как господин Мокинпотт от своих злосчастий избавился» Петера Вайса вы поставили в знаменитом Театре на Таганке. К Юрию Любимову тогда и в качестве зрителя трудно было попасть. А тут зашел молодой человек, попросил постановку и получил. Это везение?

— Отчасти — да. Но еще в большей степени — кураж, уверенность в своем предназначении. Еще студентом поставил несколько спектаклей.

— Когда же вы поставили свой первый спектакль?

— В школе, в седьмом классе. Это был «Моцарт и Сальери».

— У вас так рано возникло желание стать режиссером?

 — Мои пристрастия определились очень рано. Мать, как историк, вела научный коммунизм в цирке. Оставить меня было не с кем, и с полутора лет меня туда носили. Года в два я ей твердо заявил, что хочу быть клоуном. И это желание осталось на всю жизнь. Я и сейчас хожу в цирк на Цветном бульваре. Леня Енгибаров стал самым любимым клоуном на всю жизнь. Я знаю очень многих клоунов из разных стран. Был счастлив на олимпиаде Славы Полунина. Уверен, клоунада — это вершина драматического театра. Ничего выше ее нет.

Сейчас понимаю, что моя детская мечта осуществилась — я состоялся как клоун. Неслучайно у нас театр такой острой формы. В основе его — клоунское искусство в самом высоком понимании этого слова. Эксцентрическое. Своеобразное. Элемент легкомыслия, взятого мною права на небрежность, или на чрезмерность, или на какую-то глупость… Это свойство, представьте, находит отклик в душах людей, потому что все хотели бы так побаловаться, но не каждый может себе это позволить. Правда, пользуюсь я этим правом нечасто. Обычно наши спектакли носят характер продуманный, а артисты владеют своим языком. Так ли уж у нас много театров, имеющих свой язык? Бывают театры, у которых есть репертуарная непоследовательность, зато есть своя стилистика, которая примиряет с непоследовательностью. А есть режиссеры, связанные традицией или любовью к определенной литературе, пишущие. Я себя отношу к последним, эти люди выстраивают репертуар сознательно. Мои так называемые легкомысленные спектакли делаются сознательно. Я даю зрителю вздохнуть. Потом нагружу их, потом опять дам вздохнуть.

Возвращаясь к своей биографии, вспоминаю, как в 7 лет я открывал одесское телевидение. В Одессе было тогда 200 телевизоров. В бывшей кирхе организовали экспериментальный телецентр. Я читал стихи. Как сейчас помню, это было в 7 утра. Я был похож на корейца — щурился от света, но упорно читал. Примерно в это же время, в первом классе, в тоненькой тетради я написал пьесу «Чудаки». Ее поставили в школе. У нас был школьный драмкружок, которым руководила бывшая актриса ГОСЕТа, переехавшая в Одессу. Я стал там главным артистом. Но мне было этого мало, я организовал альтернативный коллектив и поставил «Моцарта и Сальери». Спектакль занял первое место в городе на конкурсе школьной художественной самодеятельности. Потом я поставил «Трагика поневоле». А в восьмом классе меня выгнали из школы. Но мне было все равно. Я понимал, что должен поступить в ГИТИС на режиссерский факультет. Хотя тогда после школы на режиссерский не принимали — нужно было иметь одно образование. Но меня приняли. Мне было 16 с половиной лет. Главное в жизни — одержимость. Она помогла.

Вся моя биография связана с публичностью. Я никогда не хотел никого покорить. Всегда был уверен, что нужен людям. Это ощущение, к сожалению или к счастью, у меня осталось.

— Вы были любимым учеником Юрия Завадского — руководителя вашего курса. А кого помимо него вы считаете своими учителями?

— У меня были прекрасные учителя — Завадский, Анисимова-Вульф. Декан режиссерского факультета Сергей Александрович Бенкендорф много дал душе моей. Но буквальное учительство не всегда эффективно. Надо уметь встретиться в мире воображения. В своих передачах на телевидении «…И другие», посвященных творчеству популярных при жизни и незаслуженно забытых после смерти писателей, драматургов и артистов, я рассказываю о многих людях, оказавших на меня влияние. Всех их считаю своими учителями.

— Завадский привел вас в Театр имени Моссовета и дал постановку пьесы Леонида Зорина, но спектакль так и не вышел. С этим театром у вас отношения не сложились?

— «Не сложились» — не то слово. Завадский взял меня стажером. Но это было застойное время. Я не мог существовать в затхлой атмосфере его театра и сбежал в Ленинград, в Театр комедии, ставить Жванецкого.

— Как вы относитесь к неудачам?

 — Они очень полезны. Я не впадаю в транс. Я самодостаточен и выясняю отношения больше всего с самим собой.

— Вы написали книгу об Александре Таирове. Вам близок по духу его театр?

— Наш театр ничем не похож на Камерный театр. Хотя идеал цельного театра, к которому стремлюсь, — от Таирова. Нужда в протагонисте, главном актере тоже сближает нас. Должен быть тот, кто мощно выражает тебя и определяет уровень твоего театра. Есть еще какие-то формальные совпадения. Например, таировское понятие «театр как смена впечатлений» меня очень занимает. В эстетике же — никакой связи. Но его влияние и моя долгая дружба с Алисой Георгиевной Коонен для меня очень существенны. Таиров научил меня относиться к театру с колоссальным самопожертвованием и быть стойким. О его театре я узнал еще в детстве. В чудном магазине «Букинист» случайно нашел «Книгу о Камерном театре». В нее был вложен некролог памяти Таирова и статья о гастролях Камерного театра в Одессе. Я даже помню автора этой книги — Константин Державин. В книге были фотографии удивительных спектаклей театра. Так в 12 лет я получил представление о Камерном театре. В то время я очень любил «Театр у микрофона» и, когда ездил с родителями по Волге, случайно услышал по радио на теплоходе спектакль «Мадам Бовари» с участием Алисы Коонен. Я был потрясен. А позже в Русском театре, где я работал рабочим сцены, услышав мои слова о том, как я люблю Коонен, кто-то мне сказал: «А ты напиши ей письмо». Я был поражен: «Она жива?» И, услышав утвердительный ответ, в восьмом классе написал письмо Алисе Георгиевне. Она мне ответила. Ответила раз, ответила два. Слава богу, я переписал целые куски из ее писем, потому что письма эти моя первая жена, по-моему, вместе с моими письмами сожгла совершенно случайно.

— А о чем она вам писала?

— Она писала о Камерном театре, о школе Камерного театра. Странно писала — по диагонали, у нее строка переходила на другой лист. Очень странный почерк… Я приехал в Москву и пошел к Коонен. У нее увидел картины Пикассо, Леже, фигурки таировские. По заказу ему делали специальные фигурки актеров в основной, лейтмотивной мизансцене. Их накопилось много, за все спектакли. И когда он потерял театр — а это был уже больной человек, — он дома открывал занавес, разыгрывал спектакли, как бы идущие в этот день, и закрывал занавес… Трудно говорить об Алисе Георгиевне, потому что она — только актриса… Актриса в великом понимании, живущая в каком-то художественном мире, принципиально и навсегда. Даже не поверишь, что эта женщина жила в быту. Мы дружили с ней до самых ее последних дней.

— Вы руководите театром, ставите спектакли, пишете книги, готовите программы для телевидения. Вы хоть когда-нибудь отдыхаете?

— Недавно я поставил оперу Владимира Дашкевича «Ревизор» в Новосибирском театре оперы и балета. Очень люблю музыкальный театр и готов ставить оперы хоть каждый день. А что касается отдыха… Впервые за долгие годы у меня появилось ощущение полного отдыха. Я поехал в Израиль. Я бывал там много раз. На сей раз поехал, чтобы повидать своих родственников и подышать. Вернулся абсолютно свежим человеком. Природа, море… Я счастлив. Это необходимо мне для отдыха. И, конечно, чтобы была любовь и хорошие люди рядом. Иначе не могу.

— Вы в театр часто ходите?

— Только к друзьям. Смотрю спектакли своих друзей и читаю книги друзей. На другое меня не хватает.

— Какой театр вам нравится?

— Мне нравится театр Джорджо Стреллера. Мне нравится его артистизм. Мне нравится его вдохновение. Все остальное от лукавого. Стреллер был изумительно артистичен. У него в театре есть интрига, юмор и очарование. К сожалению, театр потерял очарование. Как жаль!

— У вас работают великолепные актеры, но они почти не появляются на экране. Широкий зритель их не знает. Вы запрещаете им сниматься?

— Не запрещаю, но не рекомендую. К примеру, Евгений Кулаков много снимается. Я не могу запретить сниматься людям, которые получают нищенские зарплаты. Но считаю, что игра в сериалах приносит не славу, а унижение. Унижение тем, кто их смотрит, и тем, кто в них играет.

— Не так давно у вас вышел спектакль «Тайные записки тайного советника» по «Скучной истории» Чехова. Вас волнует тема возраста?

— Очень сильно. Тема смерти, тема сопротивления смерти — это огромная тема. Вообще, для меня Чехов после Пушкина — главный писатель.

— Почему же вы не поставили ни одной из его пьес?

— Я согласен с отношением к нему Льва Толстого. Он как никто понимал природу театра. Человек, написавший «Живой труп», может судить о пьесах своих уважаемых коллег. В «Тайных записках» я немного использовал «Чайку». Чуть-чуть. А ставить его пьесы мне не хочется. Шекспира поставить хочу. «Короля Лира» с Михаилом Филипповым.

— Вы много лет возглавляете театр «Эрмитаж». Что самое сложное в работе художественного руководителя?

— Ничего. Актеры меня любят, и я их люблю. У нас все держится на любви.

— Свои спектакли вы пересматриваете?

— Очень редко. И книги свои не перечитываю. Не могу возвращаться. У меня счастливое качество. Я говорю ребятам недавно: «Я открываю дверь и думаю — что это за театр, куда я пришел?» А я работаю в нем более тридцати лет. Вхожу на репетицию — начинаю новое дело. Сажусь писать — опять новое дело. Так беспрерывно.

— Вы собираетесь еще и фильм поставить?

— Собирался. Вообще-то я кино не люблю, и, видимо, оно мне отвечает взаимностью. Считаю, что существует только один фильм — «Тени забытых предков» Параджанова. Все остальное, что сделано в кино, может быть передано средствами другого искусства. Даже великие фильмы Феллини — это романы. Фильмы Чаплина — это театр, снятый на пленку. Я смотрю фильмы, но не связываю их с понятием кино как искусства. Я связываю это с понятием общей культуры. Это — роман, живопись, музыка. Но вдруг мне очень захотелось снять фильм. Я_прочел маленький рассказик Василия Гроссмана «В Кисловодске». Я не знал тогда, что это его последний рассказ. Он уже не в силах был писать его от руки и набивал одним пальцем на пишущей машинке. Я прочел его, и у меня возникло ощущение своей картины. А есть человек, который меня провоцирует снимать кино уже 25 лет. Это гениальный оператор Киры Муратовой Гена Карюк. Он мне внушает: «Ты — кинематографист. Прирожденный кинематографист. Поверь моему опыту».

Я написал сценарий по этому маленькому рассказу. Я с таким наслаждением его писал! Назвал его «Поправка к стилю „бидермейер”». Там мое любимое время действия — война. Герои — пара людей. Очень красивых, очень любящих друг друга и очень замкнутых друг на друге. Фильм уже был взят хорошим продюсером в работу. Мы готовились около года. Наконец, я уже поехал в экспедицию в Кисловодск. Были подобраны артисты и композитор. Все вроде было решено — и все лопнуло… В итоге я написал об этом повесть «Мое кино». Она опубликована в журнале «Октябрь» вместе с рассказом Гроссмана и моим сценарием. После этого я пока отказался от идеи кино. Посмотрю, как жизнь откроется.