Я каждый день прохожу мимо висящего на стене огромного баннера, посвященного нашему спектаклю «Хармс! Чармс! Шардам!», а вернее его 25-летию. Там очень много Любиных фотографий. И прежде чем встать на ступеньку, ведущую к моему кабинету, на второй этаж, я с ней встречаюсь лицом к лицу. Я вижу ее, и даже не особенно вникаю памятью в то, что она там играла и в то, что я вижу. Но какая огромная поддержка, даже от этих фотографий, какая большая помощь! Потому что, конечно, смерть Любы это недоразумение, это знают и без меня. Да, в общем, может быть, и любая смерть — недоразумение. Но эта смерть — уж больно глупый факт, невероятно…
Я живу памятью о ней. Очень большое место она занимает лично в моей жизни. В моей повести, которая напечатана в «Октябре» и называется «Последнее дыхание героя», есть огромная часть о Любе.
Она такая одна. Странное, содержательное легкомыслие! Такая жажда, может быть даже немножко провинциальная, жажда красивого в театре, карнавального в театре! Она сама была — карнавал. Огромная женская энергия, под стать ее масштабам физическим (ведь она была большая), от которой в нее были влюблены все, но рисковать и признаться в любви боялись…
В общем, без Любы трудно. И сейчас, делая спектакль по «Мамаше Кураж» Б. Брехта, я не забываю, что задумывал его для Любы. Не состоялся тогда спектакль по недоразумению какому-то. А потом уже она умерла…
И вот памятуя, что делается это для Любы, я сохраняю в спектакле присутствие ее всегдашнего внутреннего куража, всегдашней её мощной силы. Откуда эта сила? Не могу понять! Языческая сила!
А, кроме того, в ней было огромное понимание и нашего театра, и, конечно, меня огромное понимание. 
Все позади: все эти недоразумения, уходы, возвращения… Все это не имело глубоких оснований. Я это говорю со всей честностью — никаких глубоких оснований это не имело. И все позади. Осталось только счастье работы с ней, жизни с ней, я бы даже сказал…
И мне кажется, что всё это в какой-то степени продолжается.