Рассказ об одном заклинании

«Белая овца» — премьера, которую Михаил Левитин выпустил в Театре «Эрмитаж», имеет долгую предысторию. Это Хармс, а его Левитин впервые поставил в «Эрмитаже» восемнадцать лет назад; тогда же возникли многие из его любимых масок, мотивов, тем. Тогда начал складываться и тот образ существования в профессии, которому он верен до сих пор: Левитин находится вне московской театральной тусовки, он живет своими, не изменившимися за восемнадцать лет интересами, — и его последняя премьера подытоживает то, что было сделано за эти годы.

Быть театральным отшельником не слишком весело, и Левитин не раз пытался стать понятен широкому зрителю: он брался и за спектакли, рассчитанные на кассовый успех. Самый свежий пример — вышедшая в прошлом сезоне постановка «Леокадия и десять бесстыдных сцен». Левитина всегда занимали причуды любви, и он в очередной раз высказал все, что в тот момент думал о женщинах, а попутно попытался создать крепкое, завлекательное, кассовое зрелище. Но «Леокадия. ..» получилась скучной: хороший левитинский театр возникает тогда, когда режиссер не подстраивается под публику, а разговаривает с ней, как с самим собой. Это и происходит в «Белой овце».

Спектакль выстроен как россыпь отдельных, порой смешных, порой жутковатых номеров, к финалу, с последним постановочным штрихом собирающихся в единое целое. И тогда ты понимаешь, что речь с самого начала шла о любви. А еще — о Жизни и Смерти (именно так, с больших букв, эти темы и звучат в спектакле). И отчаянная безнадежность, которая прозвучала в нем в самом начале, оборачивается чем-то совсем иным.

Герой Юрия Беляева сдержан и аристократичен, героиня Ирины Богдановой заполошлива и простовата: их сцены представляют собой контрапункт спектакля, ту внутреннюю рифму, вокруг которой он собирается. Первая сцена пошла: герой делает комплименты чулкам дамы, и речь уже заходит о том, что на ней нет панталон, как вдруг раздается резкий стук в дверь. На дворе — тридцать седьмой год, в комнату входит человек в черном и уводит с собой так и не успевшую надеть панталоны женщину (заодно он прихватывает и ее кавалера)… А следующая сцена повторяет все то же самое, но уже по-другому.

Слова героев отданы звучащему за сценой голосу, и пошлость оборачивается тонким лиризмом, безмолвным и страстным любовным объяснением. А кончается все точно так же - стук в дверь, человек в черном… Обречены и плотская, и высокая любовь, жизнь прожует и выплюнет решительно все — это тезис, и спектакль должен его развить.

Персонаж Юрия Беляева олицетворяет Хармса да, пожалуй, и режиссера. Его мучают глупые, умные и банальные мысли, толкающиеся и пихающиеся, нашептывающие ему в ухо, когда он пишет, перетаскивающие героя со стула на кресло. Его донимает самоуверенный и банальный всезнайка-собеседник (Александр Пожаров), в его комнату вторгается ужасная, с головы до ног закутанная в тряпье старуха, сначала отдающая ему нелепые приказы, а затем внезапно умирающая. Хаос подступает со всех сторон, и бедняга бежит из своего дома и от самого себя: во всем, что происходит на сцене, ощутим привкус безумия. 

Но Левитин точно и тонко играет зрительскими эмоциями, и Хармс неожиданно оказывается ясен и светел: за Елизаветой Бам (Ирина Богданова) охотятся смешные человечки в белом и с белыми же сачками (Александр Пожаров и Юрий Амиго). А жуткий рассказ о тройном убийстве, где есть и размазанная по земле собачка, и оторванная головка вытащенного из утробы ребенка, звучит как забавная детская страшилка — немного страшно, очень смешно, и произносящий этот текст вооруженный топором бородатый убивец почти трогателен.

Одна сцена следует за другой, и жесткой логики в их чередовании нет. Что связывает охоту за Елизаветой Бам, которую суетливые преследователи пытаются прихлопнуть сачками, с попойкой, которую герой устраивает в доме своего зануды-собеседника, когда на сцене пыхтит самый настоящий примус, а зал чувствует запах вареных сарделек? Но вот он приходит домой (со старухой в конце концов надо что-то делать), и покойница встает с пола, открывает лицо: перед нами женщина, с которой он был в начале спектакля. Полуобъятие, взгляд глаза в глаза — и резкий стук в дверь: на этот раз за ними пришло не НКВД, а судьба.

Секрет левитинской постановки в том, что из ее забавного, пестрого хаоса возникает ощущение движущейся, противоречивой, живой жизни. Жизнь случайна и непостижима, — и вдруг оказывается, что в ней, тем не менее, есть и красота, и высокий смысл. И этого не перечеркивает даже финальный аккорд: за любовью следует смерть, но в ней, как и во всякой жизненной данности, нет ничего страшного. Жанр спектакля театр определил как «заклинание», но можно было бы назвать его и «исповедью», и «притчей» — режиссер заклинает собственные тревоги, и в этой, очень личной, истории зритель узнает и свою судьбу.