Карманные часы в портретной раме

Даже не верится, что прошло 18 лет с того момента, когда Михаил Левитин поставил в Театре «Эрмитаж» спектакль «Хармс! Чармс! Шардам! или Школа клоунов» по произведениям Даниила Хармса. Не место и не время погружаться в теплые ностальгические волны, но ведь так оно и было — вся Москва смотрела этот спектакль, шумела о нем, потому что уж очень он выбивался из привычного ряда зрелищ, уж очень необычным, незнакомым для большинства был сам материал по имени Даниил Хармс. Уже осторожно и тайком прикасаясь к эстетике абсурдистов, мы в большинстве своем и не ведали, что одним из столпов абсурдизма может и должен быть назван наш родной Даниил Иванович Ювачев. Тот, кто избрал себе короткий, как выстрел, псевдоним и прожил почти такую же короткую жизнь, которая сама по себе является символом некоего вполне узнаваемого советского абсурда — однажды человека вызвал зачем-то на улицу дворник, он вышел в тапочках на босу ногу и никогда больше не вернулся домой.

Итак, прошло почти два десятилетия, за которые Михаил Левитин открыл нам обэриутов, заставил по-иному взглянуть на хорошо знакомое, известное, но к Хармсу больше не возвращался. И вот премьера — «Белая овца». Пронзительная и прозрачная фантазия на темы Хармса, определенная по жанру как «спектакль-заклинание». Жанр, поначалу настораживающий, даже настраивающий на несколько иронический тон, но после спектакля кажущийся едва ли не единственно возможным для придуманной Михаилом Левитиным композиции. 

В этом спектакле сошлось все лучшее — самое тонкое, самое глубокое, — что есть в Левитине-режиссере и Левитине-писателе: ощущение мгновенности и вечности каждого проживаемого дня; чувство искренней грусти от того, что время так стремительно уходит и ничто не повторится вновь; страстная, почти детская надежда на чудо, которое непременно должно случиться; печаль от жизненного опыта, трезво и жестоко твердящего, что чудес не бывает; но иногда…

В долгой и тягучей тишине на стуле спиной к залу сидит Она (И. Богданова). Тишина становится почти мучительной. Ее не способны нарушить даже отдаленное хлопанье крыльев пролетающих где-то птиц. А потом выходит Он (Ю. Беляев) и безмолвно вешает карманные часы в пустую перекосившуюся рамку на стене. (По воспоминаниям, в комнате у Хармса висели на гвоздике серебряные карманные часы. Между окон, как и в спектакле, стояла фисгармония, а на стене висел портрет писателя. Не от него ли осталась эта рама?) Часы начинают тикать, и как будто из самого этого безучастного тиканья рождается разговор о красивых женских чулках. Вот сейчас, сию минуту, перед нами развернется сцена долго сдерживаемой любви и затопит пространство своей страстью и нежностью, но - стучат в дверь (рассказ называется «Помеха»), и героев уводят люди в черных пальто. В отличие от своего создателя они вернутся, и вновь зазвучит пространство их словами, и голоса, идущие словно из стен, от потолка, из пола, будут множиться, шелестеть, заклинать. А потом эти голоса обернутся Его воплощенными мыслями — Умной (Д. Белоусова) и Глупой (К. Тенета), Средними (Г. Храпунков и И. Письменный) и Центральной (А. Соколов). Они будут метаться по сцене, перебивая друг друга, в творческом экстазе стукаться об стену, и возникнет пронзительное ощущение загнанной Мысли и запертого Времени. В большом пространстве мира и в маленьком пространстве, где «просто сидит на полу» сосед, приятель и невольный собутыльник Сакердон (А. Пожаров). И застрянет в горле какой-то комок, и нас потянет туда, где, словно воплощенное чудо, «гуляет белая овца… Над нами Бог в кругу святых, а выше белая овца». И, как будто Бог из машины, она спустится к нам на качелях — девочка в пушистом парике — обещание чуда, успокоения всех страстей. И вернутся к нам в финале Он и Она, вырвавшаяся из бесформенных одежд мистической старухи, обладательницы часов без стрелок.

Этот спектакль так же невозможно пересказать, как невозможно пересказывать Даниила Хармса, — бессюжетные сюжеты, абсурдно-реальные ситуации. Но Михаил Левитин пронизал действие мощной лирической нотой (которая, наверное, звучит так сильно еще и благодаря тому, что режиссер сам написал замечательную музыку к спектаклю), создав некое энергетическое поле, в котором каждый ощутит свое. Перед нами не безупречно сделанный и сыгранный спектакль, в нем есть, на мой взгляд, и не до конца додуманные эпизоды. Но в нем есть главное — его отличает какая-то по-особому человеческая, детская, хрупкая ранимость. Михаил Левитин снова, как и 18 лет назад, уверенно занял свою собственную нишу. И я с удивленной недоверчивостью ощутила вдруг, что мне почему-то радостно и тревожно в ней.

За очень театральным, тщательно выстроенным размышлением о возможности чуда присутствует горькая память о жизни и смерти. О неповторимости бытия. О его непредсказуемости. О том, что часы выводят свою неслышную мелодию до тех пор, пока мы живы. О том, наконец, что в какой-то момент мы понимаем: «Но мир — это не я. Хотя в то же время я - мир». Так писал Даниил Хармс.