Остров полифонического отпада

Татьяна Бек, НГ Экслибрис, 28.10.2004
Отраднейшее впечатление последних дней — ходила на премьеру спектакля «Суер-Выер» по роману-пергаменту Юрия Коваля. Дело было в театре Эрмитаж, постановка Михаила Левитина.
Что это? Трагикомический мюзикл? Или, напротив, музыкантствующая д(р)ама? Сам Коваль, кстати, любил не то чтобы изобретать неологизмы, но ставил привычные слова в непривычные им позы. Дескать, немедленно марш, прилагательное, в причастия! Субстантивируйтесь, гады-эпитеты, отглаголивайтесь, существительные, не робейте, междометия, а метьте не между, но выше!
Короче, я очень боялась, что великая «взрослая» проза Коваля на язык театра не переведется. И впрямь, будь ты хоть новый Качалов с Комиссаржевской в паре, ну как это изобразить лицом и руками-ногами такое: «Щекотание входит в трепание»? Или как декорировать следующее: «Темный крепдешин ночи окутал жидкое тело океана»? Или как воссоздать сумятицу жизни Острова посланных на?
Кстати. По Ковалю, «посланные на» непременно посылают туда же «на пославших» — посему соответствующий Остров по сю пору один из самых переполненных.
Режиссер Михаил Левитин (возможно, поскольку и сам он прозаик без дураков) ключ к Ковалю нашел. Театроведы прокомментируют сию трансформацию в свойственных им терминах, а я скажу попросту: роман на сцене не умер, а вот зритель в зале чуть не умер от смеха сквозь слезы. Впрочем, почему только в зале? И в антракте, то бишь в буфете, не отгороженном от вестибюля, актеры не били баклуши и не клевали носами, но продолжали вдохновенно творить контакт. Например, учили зрителя тайнам алфавита (таблица с большими буквами висела как в школе) или громогласно давали пародийные рецепты и советы, какой напиток как правильно пить.
Прививка пародийного капустника к классическому театральному авангарду — точная сценическая параллель прозе Коваля.
Кульминацией блистательного спектакля стала, на мой взгляд, озвученная — словно по радио — пантомима, иллюстрирующая личную теорию Коваля (перечитайте пергамент) относительно того, что в русской азбуке каждая буква имеет свою половую принадлежность и свой нрав. Например, женскую букву Ж убедительно изобразили три актера: центральный стоял прямехонько, а две персоны сгибались пополам в разных направлениях. Мужская буква Щ (а казалось бы, вылитая баба) преподносилась тремя прямостоящими и одним у них в ногах лежащим с отставленной конечностью товарищем. А чего стоит пластический гротеск в трактовке мягкого и твердого знаков! Актуализация, я бы так сказала, смысловых векторов материально-телесного низа? Ренессанс, карнавал и народность, ура! (Извините, если что не так.)
В общем, жанровые границы — театр, словесность, музыка, выпивка и даже природа (покурить в перерыве выходили в знаменитый сад) — аннулировались и - бабах! — субстантивировались в, как сказал бы сам Коваль, Остров полифонического отпада.
?Когда спектакль закончился, то все долго шли тропинками Эрмитажа, потом по Петровке, потом по Страстному бульвару — а желтые листья в тот вечер падали с веток и кружились в воздухе, как будто с цепи навеселе сорвались, — и думали (не листья, но зрители) каждый на свой лад, что все-таки — да здравствует мир в разнообразных, доступных ему и любезных нам, формах.