Анекдот навыворот или «Изверг» в «Эрмитаже»

Еще год с лишним назад на спектакле «Под кроватью» Михаил Левитин предупредил зрителей «Эрмитажа», что не будет в его театре ни-каких однозначных решений. Будет сплошная «игра на нервах» Такой театральный жанр. Смешное у нас теперь станет «совершенно страшным», фарс отзовется трагедией, зло — страданием.
«Игра на нервах» — прежде манипуляция со стереотипами человеческого восприятия. Допустим, вы идете со спокойной душой на спектакль «о Пушкине» для того, чтобы «встретиться с прекрасным», то есть с Пуш-киным, а встречаетесь с… Идалией Полетикой.
Историческая Идалия По-летика была родственницей Натальи Гончаровой и другом поэта. Потом что-то случилось, ник-то не знает, что именно, и она стала его злей-шим врагом: раздувала скандал вокруг романа Натали с Дантесом, радовалась гибели Пушки-на, а в старости плевала на его памятник в Одессе.
Многие ожидали увидеть на сцене умную и сильную женщину, погубившую поэта из-за тайной влюбленности, но вместо этого красивого эстетического штампа Леви-тин «подсунул» им совершен-но другое зрелище: от Ида-лии режиссер не оставил практически ничего, кроме одной эмоции — эмоции гне-ва, которая и становится главной героиней спектакля. Ведь именно это некрасивое и глупое чувство погу6ило в результате и поэта, да и саму Полетику тоже.
С энтузиазмом естество-испытателя Левитин на про-тяжении всего действия бу-дет рассматривать бациллу ненависти в увеличительное стекло, совершенно бес-страшно жертвуя художе-ственной и исторической до-стоверностью в пользу дос-товерности психологической. Словно заразная болезнь, злоба постепенно обезобра-живает героиню и лишает ее вообще каких-либо челове-ческих черт. Этот процесс разъедания нутра и играет Ольга Левитина. Играет с ус-пехом с помощью средств комедийных, буффонных, граничащих с цирковыми приемами.
Вот она выбирается из ка-реты: облезлая болонка, глу-пейшая курица, почему-то рассуждающая о нравствен-ности. Вот Идалии кажется, что ее ухватили за коленку, и она начинает вопить — дол-го, противно и на одной ноте. Образ ничтожества, ощуща-ющего себя мировым цент-ром, вдруг начинает набухать еще какими-то совершенно неожиданными ассоциация-ми: Медея, готовая на все ради своей сладкой и страш-ной мести; Медуза Горгона с волосами-змеями, убиваю-щая взглядом; леди Макбет — хотите, из пьесы Шекспи-ра, хотите — из Мценского уезда. Но при этом Медея-Горгона не перестает оста-ваться квочкой. А про леди Макбет вспоминается, что она, подобно левитинской Полетике, то мерзла, то мок-ла и вообще с климатом была не в ладах. Актрисе удается балансировать на грани гротеска и высокой трагедии, и оба ряда проти-воположных зрительских ас-социаций дополняют, а не исключают друг друга.
Вопиющую вульгарность и бесчеловечность Идалии подчеркивает и тот факт, что остальные персонажи — Дан-тес (Сергей Олексяк) или Натали Гончарова (Ирина Кочура) решены Левитиным чуть ли не во мхатовских тра-дициях: оба актера играют «психологический театр», а их персонажи — живые люди, а не функции одного чувства.
«Ты такова, Идалия, пото-му что у тебя никогда не было детей», — говорит ге-роине Дантес. Это не жен-щина, а какая-то ошибка природы, кавалерист-девица наоборот, стремящаяся вызвать на дуэль всех, кто, в от-личие от нее, умеют чувство-вать и любить. Она бесплод-на — какой-то особой агрес-сивной бесплодностью. И потому, даже беременная (на глазах у зрителя под юб-кой актрисы вспухает огром-ный шар), — она остается не-способной породить что- либо, кроме разрушения и смерти.
Пушкин убит. Идалия про-износит монолог. Это речь несчастной женщины, чья жизнь раздавлена, идеал растоптан, честь поругана. Она хотела победить свое-го врага, она его уничтожи-ла, но это не привело ни к чему: поэт ожил после смер-ти и опять дразнится. Монолог этот произносится с та-ким трагическим накалом, что не поверить и не посочувствовать Полетике про-сто невозможно. И лишь когда сцена заканчивается, ты вдруг с ужасом спраши-ваешь себя: а чему ты сей-час сочувствовал?! И оказы-ваешься в собственных гла-зах круглым идиотом, к тому же сомнительно нравствен-ным. И жаждешь немедлен-но найти того, кто в этом ви-новат. Виноват, что понятно, — автор спектакля Михаил Левитин. 
Он обещал спектакль про «наше все». А солнце нашей поэзии появляется на сцене три раза, пошучивает, затем закатывается, обретает бес-смертие и снова пошучива-ет. Мало того, сразу после свидания Натали с Дантесом (кстати, закончившегося ни-чем — Натали поклонника отвергла) на сцену выскакива-ет живая обезьяна, одетая во фрак. Опять метафора с двойным дном — и страшная, и смешная одновременно: в ней и шутливое сравнение Пушкина с обезьяной, столь любимое современниками —друзьями нашего гения, и в то же время символ пушкин-ской несвободы, неизбежно-сти, срежиссированности его гибели. Ведь повинуясь воле дрессировщика, зверек вы-нужден исполнять кульбиты, не более и не менее страш-ные, чем кульбиты «неволь-ника чести», приведшие его на Черную речку.
Пушкинская судьба и био-графия становятся для ре-жиссера объектом интеллек-туальной игры, в которой смысловые ряды выстраива-ются с такой скоростью и из-воротливостью, какие быва-ют только во сне. Чего стоит, например, император в исполнении Игоря Письменного — ожившая статуя, зад-рапированная в черный плащ-тогу и повторяющая позу московского памятника Пушкину. Для полноты сход-ства к ней прикреплен муляж голубя, периодически какаю-щего ему на голову. И тут никак не обойтись без дру-гих оживших статуй, приду-манных уже самим поэтом. И за спиной персонажа возни-кают Командор и Медный всадник. Что это было? Дру-жественный жест режиссера в адрес поэта: «я люблю вас, но живого, а не мумию»? Или замечательный вклад в слав-ное дело мумифицирования Пушкина — естественный и профессионально-изящный жест чучелмейкера?
Да и вообще, что же все это такое было? Нам показа-ли спектакль про ненависть, а обещали — «про Пушкина». Мы ожидали одних эмоций, а получили совсем другие, и они никак не способствуют спокойствию. Более того: хо-чется немедленно дать в морду. Но кому?! Некому —это же театр, игра, да еще и на программке написано: «шутка»! А куда запал-то свой девать?
Выход из этой ситуации мне видится один. Предла-гаю Михаилу Левитину выс-тавить в саду «Эрмитаж» соб-ственное чучело с выдвину-той ногой, наклоненной голо-вой и задрапированное в тогу. Рядом обязательно положить дубинку, чтобы каж-дый, кто обиделся (за Пушкина, за Полетику, за исто-рию и за свои обманутые ожидания), мог беспрепят-ственно подойти к нему и выместить на нем свою зло-бу, возникшую после про-смотра очередной «игры на нервах». Чучело голубя мож-но не прикреплять. Голубь прилетит сам.