Вечный Каин

Театр «Эрмитаж» выпустил один из своих лучших спектаклей

Алексей Филиппов, «Известия», 6.04.2003
Михаил Левитин написал пьесу о знаменитом провокаторе, в московском театре «Эрмитаж» появился «Анатомический театр инженера Евно Азефа» — премьера, о которой будут говорить.

Михаил Левитин знал успех, ему случалось и проваливаться, но каждый его спектакль — личное высказывание, и они порой бывают беглыми, путаными, торопливыми: Левитин спешит поймать мысль, схватить за хвост собственное настроение. Он приглашает зрителя на прогулку не столько по миру автора, сколько по своему внутреннему миру, и ему давно пора ставить собственные пьесы. Вот он и поставил свое сочинение, посвященное главе боевой организации эсеров Евно Азефу, продававшему революционеров охранке, а попутно предававшему и ее. И произошло то, к чему Левитин шел несколько последних лет, — в «Эрмитаже» вышел ясный по мысли, острый по форме, перерастающий его прежнюю манеру спектакль.

Он строится как монтаж эпизодов, эпизоды оборачиваются монтажом аттракционов — но на этот раз левитинская клоунада пугает. Речь идет об анатомии предательства, и Евно Азеф (Юрий Беляев играет его как трагического злодея) на глазах у зрителя вытаскивает у себя кишки. На авансцене Азеф, у левого края сцены болтается кукла — синюшный, поросший гробовой щетиной труп Азефа, и актер расчленяет свое подобие топором. В зал летит нога (в прорехе штанов болтается большой вялый член), рука, глаз. Затем в Азефовых руках с треском лопается выдранный из живота желудок — наполненный водой красный воздушный шарик разрывается в клочья, брызги летят в лицо первому ряду.

Это происходит в начале первого действия — таким образом режиссер предупреждает зал, что разговор пойдет серьезный. Зал пугается (ни с чем подобным не сталкивался и видавший виды театральный критик), а режиссер не дает ему прийти в себя. У режиссера свой интерес — ему важно понять, что за человек этот Евно Азеф. И он докапывается до истины с немалой профессиональной яростью: «Анатомический театр…» гонит вперед энергия мысли, актеры играют ярко и сильно, не так, как было принято в «Эрмитаже».

Левитин создал театр клоунских масок, где за каждым из актеров закреплено не только амплуа, но и образ — у него есть свой Тарталья, свой Доктор, свой Капитан. Сегодня он предложил им историю, замешенную не на театральной игре, а на игре с жизнью и смертью, и остро очерченные, гротескные, не склонные к переживанию маски ожили. Режиссерский драйв дополняет актерская игра: Незнакомка Ирины Богдановой по-левитински изломанна — не персонаж, а набросанный одним штрихом графический силуэт, Бурцев Геннадия Храпункова решает свою роль средствами психологического театра. Это ложится на точно придуманную форму, и разоблачитель провокаторов превращается в бесподобный комический персонаж — трогательного, трусоватого, непреклонного эсеровского Швейка.

Левитин по-прежнему рисует своих персонажей одной краской, подчеркивая это и цветами костюмов: романтический герой Савинков (Сергей Олексяк) кутается в длинное красное пальто, бестолковая матушка любовницы Азефа щеголяет в оранжевом парике и то и дело крутит «солнышко». Анатомический театр превращается в цирк, история провокатора — в притчу о Каине.

Ее смысл в том, что зло, как в него ни вглядывайся, непостижимо: Бурцев спрашивает Азефа о том, чего ради тот все это делал, и вместо ответа получает записочку. Там написано: «У меня в горле нарыв. Я не могу говорить» — и заканчивается спектакль диким Азефовым воем. Слева кукла-труп, справа полувисит сам Азеф: он корчится, раздирая рот в мычании. .. Зло черпает причину в самом себе, левитинский Азеф необъясним, неуязвим и вечен.

Михаил ЛЕВИТИН, режиссер:

Меня интересует жизнь темной души

 — Что вам Азеф?

 — Я хотел понять, есть ли у тьмы глаза и голос. История Азефа для меня — история о многоликости человеческой души.

 — А мне-то казалось, что ваш герой занимался бизнесом: торговал смертью и о многоликости человеческой души не думал.

 — Для умнейшего Савинкова Азеф был не только руководителем, но и богом. Члены эсеровской боевой организации были очарованы этим человеком: именно так они представляли героя… Но мой спектакль не столько об Азефе, сколько о нас. Сегодняшние люди поэтизируют силу и того, кто берет на себя грех решения. Меня интересует жизнь темной души, меня увлекает то, что все мы немножечко Азефы.

 — Вы ставите и пишете о том, что имеет отношение к вам, и я не сомневаюсь, что и ваш Азеф — тоже вы. Не вычерпывает ли себя режиссер, идущий таким путем?

 — Весь секрет в том, что настоящий режиссер всю жизнь ставит один и тот же спектакль. Мейерхольд делал это все совершенней и совершенней, добиваясь безупречности своей художественной композиции. С каждым спектаклем ты приближаешься к своему собственному, личному идеалу — и никакого другого идеала для тебя нет. Многих раздражает моя непоследовательность — почему Левитин ставит то Хармса, то Маркеса? Но на самом деле я ставлю один-единственный спектакль, делая его то лучше, то хуже…

 — Я бы сказал, что это монолог и ведете вы его не со зрителем, а с собой. А мне кажется, что театр прежде всего должен разговаривать с публикой.

 — Таиров ставил дикие советские пьесы, но от своего языка не отказывался. Ты не придумал его — ты с ним рожден, и другим языком говорить не можешь. Беда наших театров в том, что они одинаково говорят и отличаются друг от друга страшно поверхностно: составом труппы, репертуаром… Определенных и ярких миров мало — может быть, поэтому и у «Эрмитажа» так мало поддержки. Я делаю очень простые, буквальные спектакли, показываю нелепую и трогательную природу человека, но люди не могут этого понять… Что ж, полупустые залы были и у Мейерхольда, и у Таирова.

 — В ваших словах слышна обида за то, что в нынешнем театре вы существуете в стороне.

 — Я живу, работаю и никого не собираюсь удивлять своим театром. А некоторые говорят: «Боже, какой банальный ход, уж Левитину-то должно быть стыдно». Но для меня он естествен, вот я его и взял… Это меня нисколько не коробит — в отличие от суеты и толкотни в погоне за успехом. А окружающим кажется, что я что-то доказываю, выпендриваюсь, как никто в театральной Москве.

 — Но ведь ваши спектакли действительно не всегда равны самим себе — «Нищий, или Смерть Занда» или «Леокадия»…

 — «Леокадия» решала мои жизненные задачи. Мне показалось, что в убогом тексте существует то, что для меня было важно, — герои ищут любви и находят лишь близость… Я подумал — «как примитивно и смешно это выражено!» И поставил спектакль быстро, но с раздражением против текста. Я не стал делать новый перевод, приглашать автора — это не в моих правилах. После премьеры я даже не пересматриваю свои спектакли. И книг своих не читаю. Это — перелистнутая страница моей жизни. Я поставил спектакль, решил свои задачи и иду дальше, а занятые в нем актеры решают свои. Некоторым кажется, что мои спектакли небрежны — но что же тут делать? У меня недостатки, и у спектакля недостатки, он живой, он таким родился — и пусть живет дальше. Я ведь в конце концов не пьесы ставлю.

 — Что же вы ставите?

 — То, что я в данный момент чувствую. Я ставлю событие, которое мне помогла ощутить пьеса. Мне кажется, что режиссура — сугубое порождение нашего жуткого века, что в ней воплощен дух торжествующей государственности. Власть одного человека над другими людьми жуткая вещь, это может доставить наслаждение только садисту. Естественней всего была ситуация Мольера — приносишь свою пьесу, за две недели делаешь спектакль, сам играешь Скупого… И еще горячая, только что родившаяся поэзия оживает на сцене — а в тебе тем временем возникает новая история. ..

Другие ссылки

Драматургические игры режиссера Михаила Левитина, Геннадий Демин, Театральная жизнь, 2004, № 3, С. 55-56, 2004
Золотой горн предательства, Алексей Зверев, Газета Культура, 4.06.2003
Рабы Азефа, Наталья Казьмина, Газета «Дом Актера», 1.06.2003
Вечный Каин, Алексей Филиппов, «Известия», 6.04.2003
Михаил Левитин. Мотивчик, Наталья Казьмина, Театр, 04.2003
Азеф в «Эрмитаже», Наталья Уварова, Независимая газета, 28.03.2003
На рандеву с Азефом, Игорь Шевелев, Время МН, 21.12.2002