Юрий Домбровский, хранитель древностей

Павел Косенко, Родина, № 2, 2004
Домбровский бродил по этажам алма-атинского Дома писателей и говорил всем знакомым и полузнакомым: «Первый раз в жизни меня обидел казах».
Со стороны это, возможно, выглядело даже чуть-чуть комично. Домбровскому было тогда уже за шестьдесят. Он был высок ростом и физически очень силен. Как его судьба гнула и ломала, был он битый-перебитый, казалось бы, что ему случайный конфликт со вновь назначенным директором издательства. Но это был неожиданный удар.
Я был в курсе этой истории и понимал: Домбровский не преувеличивает — его действительно обидели, бесцельно и походя.
Так я до сих пор и не знаю, что тогда толкнуло нового директора, человека порядочного и мягкого по характеру, на поступок, столь задевший Юрия Осиповича.
Правда, уже назавтра директор спохватился и исправил дело. Потом, уже после смерти Домбровского, но еще в годы, когда имя писателя звучало потаенно глухо, он пытался (правда, безуспешно) вернуть жизнь его книгам. Так что обиду свою он искупил и загладил, а единственный конфликтный момент, связанный с темой «Домбровский и казахи», оказался исчерпанным.
Надо сказать, с казахами, Казахстаном, Алма-Атой у Домбровского связана большая часть его почти семидесятилетней жизни.
Это сейчас Домбровского называют одним из крупнейших писателей XX века; это теперь его произведения переведены на десятки языков. Казахстан же принял Юру молодым, безвестным, попавшим в беду. Казахстан дал ему зрелость и мужество. Из Алма-Аты его дважды увозили на ледяные острова ГУЛАГа. Его обрекали на гибель, но он выжил. 
Его жизнь не стала легкой и счастливой, после того как кончилась ее трагическая полоса. Она была бедной и скудной материально до самого последнего дня. При жизни писатель не получил на своей родине официального признания, достойного его таланта. Только не надо представлять его несчастным страдальцем. Он сам как-то написал, что быть талантливым — это уже великое счастье, а он был невероятно, празднично талантлив. Он жил с огромной полнотой восприятия мира, его звуков и красок и никому бы не позволил себя пожалеть, да умному и не могло прийти в голову такое.
И эту жизненную крепость и стойкость он получил тоже в Казахстане, благодарность к которому жила в его сердце до последнего часа.
Домбровский любил говорить о своем цыганском происхождении. По его версии, дед его по имени Домбровир был цыганский «барон» — вожак рода, кочевавшего где-то в Польше и Литве, и, естественно, конокрад. Во время польского национально-освободительного восстания 1863 года этот Домбровир оказался на стороне повстанцев, впрочем, не из идейных соображений, а просто ему оказалось выгодным поставлять партизанам лошадей. После разгрома восстания царскими войсками его схватили, судили и вместе с тысячами повстанцев отправили в Сибирь, куда-то к Байкалу. Ссыльные поляки приняли Домбровира как соратника, за годы жизни в ссылке сошлись с ним и, в частности, дали возможность его детям получить образование. Отец Юрия Осиповича был уже столичным интеллигентом, адвокатом с именем.
Я не знаю, сколько в этой истории правды, а сколько легенды. Не исключено, что все это миф — как многие талантливые художники, Домбровский не был чужд стремлению приукрасить свою биографию (хотя она и без того была яркой и драматической). Знаю только, что цыганами, их жизнью и историей он интересовался всегда — писал о них, никогда не проходил мимо торгующих или попрошайничающих цыганок, не ответив им (и они воспринимали его как своего), с заботливой нежностью относился к цыганским детишкам. Да и в быту он был безалаберен по-цыгански.
Впрочем, безбытность и бездомность Домбровского — вплоть до старости — объяснялась, в основном, его биографией, точнее, судьбой.
Московский студент, молодой гуманитарий, слушавший лекции в ГИТИСе, проходивший практику в московских издательствах, увлекавшийся современной поэзией и сам пописывавший стихи, в начале 1930-х годов попал в политическую «историю». Обвинили его в полнейшей чепухе (какое-то знамя, оказавшееся под его койкой в студенческом общежитии), но, в общем-то, чекисты унюхали верно: этот молодой человек не соответствовал тем требованиям, которые эпоха предъявляла к «человеческому материалу» (появился тогда такой термин): был слишком интеллигентен, независим, любознателен, не верил всему тому, что энергично провозглашалось со страниц газет и трибун.
Не так давно я впервые увидел два фотоснимка молодого Домбровского. Между ними — промежуток в год или полтора, не больше. Но как человек на них не похож на себя! Черты почти не изменились, но на первом фото — юноша, очень красивый, уверенный в себе, пожалуй, даже несколько надменный, победительно входящий в жизнь. На втором — страшно осунувшийся человек с погасшим взглядом, глядящий исподлобья, словно ожидающий каждую минуту удара. До ареста — и после.
Тогда Алма-Ата еще была местом ссылки, и все горожане помнили, где был дом ссыльного Троцкого и его загородная дача (на пути к Медео).
Крушение было страшным, какое-то время жизнь представлялась молодому человеку разбитой и конченой.
В Казахстане был голод. Работы для подозрительного ссыльного не находилось.
Приезжий снял угол в Тастаке, в домике вдовы-казашки с пятерыми ребятишками. Каждое утро из остатков муки эта женщина пекла большую лепешку и ломала ее на шесть равных кусков — своим детям и этому чужому и малопонятному ей русскому парню.
Когда Домбровский в старости рассказывал об этом, в глазах его стояли слезы.
Постепенно молодость взяла свое. Он влюбился в Алма-Ату, «этот необычный город, столь не похожий ни на один из городов в мире» (такими словами начинается знаменитый роман Домбровского «Хранитель древностей»). До смерти он считал столицу Казахстана лучшим городом мира, мне он повторял это много раз. Здесь у него появились друзья, работа.
Домбровскому было свойственно увлекаться работой. Он был просветителем по характеру и призванию; делиться знаниями для него было потребностью. Этим он и занимался в школе (той, которая стояла на месте нынешней гостиницы «Алма-Ата»), а потом в республиканском музее — он размещался тогда в кафедральном соборе в парке панфиловцев.
Домбровский, не успевший окончить вуз и многие годы проведший за колючей проволокой, был образован поистине энциклопедически. К тому времени, как я познакомился с ним, он просто поражал богатством своих знаний. Не было, кажется, ни одной области гуманитарных наук, в которой он не чувствовал бы себя совершенно свободно. История, литературоведение, право, философия, искусствознание (живопись и театр)… Впрочем, был он и профессионально квалифицированным орнитологом, знатоком птиц. 
Причем знания его были не начетническими, а живыми, объединенными общей идеей, приведенными в соответствие с цельным мировоззрением (уж, конечно, не марксистско-ленинским, хотя он отлично знал и труды Маркса, и работы Ленина).
Когда мы познакомились, меня сначала поражала способность Домбровского говорить на любую затронутую тему из области общественных наук или искусства так, будто он специально готовился к докладу по этому вопросу. Потом я привык — это же Домбровский. Его гениальность для меня, как и для многих других, была вне сомнения. 
Домбровский охотно вспоминал свою алма-атинскую молодость, то, что «случилось в незапамятные времена, то есть в середине тридцатых годов нашего столетия», как говорится в одном из его мемуарных очерков. Далее он продолжает: «В ту пору всю Алма-Ату можно было свободно пройти из конца в конец за полчаса… Сейчас, когда я проезжаю здесь по широким проспектам современного большого города или пересекаю залитую голубым и белым светом площадь с памятником Абаю, — меня иногда берет сомнение — да полно, было ли все это? Уж не напутал ли я что-нибудь?»
Как искусствовед, критик, переводчик, педагог Домбровский увлеченно участвовал в становлении и мужании профессиональной казахской литературы, профессионального казахского искусства. Гуляя с ним по алма-атинским улицам в шестидесятых-семидесятых годах, я не раз бывал свидетелем его случайных, но всегда радостных встреч с далеко не молодыми уже людьми, которые с горячей признательностью называли Юрия Осиповича своим учителем.
Домбровский был на редкость щедрым духовно и душевно человеком. Чужую творческую удачу он не просто ценил по достоинству, он любовался ею, он воспринимал ее как подарок себе и, говоря о ней, умел это ощущение ярко выразить. Вот, например, как передает он впечатление от ранней живописной работы Абылхана Кастеева, будущего народного художника Казахстана, «Царица Анна принимает посольство»: «Основное в ней было сказочность. Сказочность события и обстановки, сказочна была зала дворца, высокие церковные свечи, трон, вылитый из золота, сказочными были придворные: напомаженные, осыпанные звездами и орлами, с пышными буклями и шпагами, а самым центром сказки была царица — великанша с толстыми руками и ногами, с чудовищным бюстом, не человек, а людоедка, символ империи, сама империя, превратившаяся в необъятную, ненасытную и все-таки полусонную бабу. А вот посланцы были просто молодые джигиты. Какой-то ветер занес их из родных степей в это капище, к подножию золотого идола, и они обалдело смотрят на него. И в этом есть тоже что-то от сказки…».
Как не похожа эта блистательная проза на обычные статьи наших искусствоведов, которые иначе, чем словом «текст», и не обозначишь! И какое здесь полное сопереживание с автором-художником!
В зловещем тридцать седьмом году работа Домбровского была прервана первым алма-атинским арестом. Его история стала через десятилетия сюжетной основой главного произведения писателя — романа-дилогии «Хранитель древностей» и «Факультет ненужных вещей». На этот раз дело, однако, кончилось сравнительно благополучно. Дракон НКВД, подержав несколько месяцев свою жертву в пасти, неохотно разжал челюсти, не проглотил. Как раз в это время на смену «кровавому карлику» Ежову пришел плешивый палач Берия; на несколько месяцев террор стал слабее, некоторые дела были пересмотрены, кое-кто освобожден, а часть прежних опричников разделила участь погубленных ими.
Впрочем, все это было временной передышкой. В тридцать девятом Домбровского вновь арестовали, и на этот раз ему пришлось плыть в корабельном трюме из Владивостока на Колыму.
Свирепые испытания Колымы, а позже Тайшетлага не сломали и не согнули Домбровского, а закалили его душу до алмазной твердости.
Ему на редкость повезло — в сорок третьем он вернулся в Алма-Ату. Вернулся больным, почти обезножившим, но живым. Алма-Ата возвратила его к жизни. На больничной койке он начал писать роман «Обезьяна приходит за своим черепом», который впоследствии принес ему первую известность далеко за границами его родины. Однако до этого должно было пройти еще много лет.
А тогда Домбровский об известности не думал. Своим романом он сводил счеты с фашизмом. Фашизм он ненавидел и едва ли не самым большим лишением в жизни считал то, что ему не довелось непосредственно драться с фашистами на фронте (на войну его, конечно, не взяли из-за политической неблагонадежности). «Обезьяна…» и была его личной войной с Гитлером, Геббельсом, расизмом.
В последние годы, когда о Домбровском, наверстывая прежнее прижизненное молчание, пишут много, мне несколько раз довелось читать, что, дескать, в «Обезьяне…» автор, говоря о гитлеризме, имел в виду сталинизм. Это неверно. Творчество Домбровского лишено аллюзий. Когда он пишет, скажем, о Шекспире, он именно и только создателя «Гамлета» подразумевает — и его эпоху. Другое дело, что у него, как и у всякого большого художника, картина, естественно, оказывается шире любых рамок и вызывает поток мыслей и ассоциаций, который лишь косвенно связан с заявленной локальной темой.
Домбровский отчетливо видел человеконенавистническую суть тоталитаризма в любой его форме. О его сталинском обличье — его дилогия. А «Обезьяна…» — именно о гитлеровской харе.
В этом романе замечательно сказалась способность писателя к творческому перевоплощению. Ему никогда не довелось побывать за границей. Во время «Пражской весны» чехи приглашали его очень настойчиво, но пришел август 1968-го, и все, понятно, оборвалось.
Но в романе, действие которого происходит в маленькой неназванной стране, оккупированной гитлеровцами, — не то в Бельгии, не то в Люксембурге, проникновение автора в европейскую жизнь полнейшее, словно писатель жил там десятки лет; отмечено таким знатоком темы, как Илья Эренбург.
Однако это тоже произошло намного позже. А пока вновь начались трудные времена. Чтобы освободители Европы от фашизма не возмечтали о «буржуазной демократии», гайки закрутили с прежней силой. Все свежее, свободное, правдивое в литературе и искусстве травили ждановской жидкостью. Началась охота за «космополитами». Неопубликованная рукопись романа стала объектом пристрастной и лживой критики и послужила поводом для нового ареста автора — в 1949 году.
После реабилитации в 1956-м Юрий Осипович получил разрешение жить в Москве: отправлен в ссылку оттуда. Но это отнюдь не означало еще полного восстановления в литературных правах. Какое-то время его фамилия оставалась «непечатной». Тогда в Москве выходил в свет первый том «Школы жизни» Сабита Муканова, над переводом которого Домбровский работал еще до ареста. Издательство уведомило переводчика, что не может поставить его имя. Юрий Осипович попросил «усыновить» перевод свою добрую знакомую, сотрудницу редакции журнала «Дружба народов». С ее фамилией в качестве переводчика книга и вышла. К несчастью, эта женщина вскоре погибла. С тех пор появилось не одно уже переиздание, но до сих пор перевод приписывается тому, кто не имел к этой работе никакого отношения. 
Рукопись «Обезьяны…» Домбровский считал безнадежно утерянной. На самом деле ее спрятал и сохранил — конечно, с риском для себя — один из работников органов, служивший, кажется, в их архиве. Этот человек, уже вышедший к тому времени на пенсию, разыскал в Москве Домбровского и передал ему драгоценную для автора папку. Книга увидела свет в 1958 году в издательстве «Советский писатель» и имела значительный успех. В разных журналах и газетах на нее появилось восемь положительных рецензий. Такой прессы Домбровский никогда больше не знал. На пользовавшийся огромной популярностью у читателя его следующий роман «Хранитель древностей» — за книжками «Нового мира», где он печатался, в библиотеках записывались в длинные очереди — была опубликована лишь одна рецензия. Не потому, естественно, что не нашлось желающих написать, а оттого, что идеологические охранники внимательно следили, чтобы крамольный роман не был расхвален в печати.
Внутренняя связь Домбровского с Казахстаном не прерывалась и в годы разлуки с ним. В 1958 году в журнале «Дружба народов» появляется его большая статья «Творческий подвиг», где он подробно анализирует роман-эпопею Мухтара Ауэзова «Путь Абая», наибольшее внимание уделяя рассмотрению особенностей личности самого Абая. Критик отмечает, что Абай опередил свое историческое время, опередил настолько, что не может даже ждать отклика от современников на свою деятельность. «Но в этом-то и заключается великое бескорыстие жизни, что она расставляет вокруг себя такую же жизнь, не задаваясь вопросом о награде и даже не зная, есть ли за что ее награждать. Абай мог существовать, только творя, только преображая действительность и порождая вокруг себя новое. Это было его назначением, его всеобъемлющей сущностью, и благодарности он не требовал».
С конца пятидесятых годов Домбровский стал каждое лето приезжать в Алма-Ату и проводить здесь месяц-два. Это продолжалось в течение десятилетия, потом его наезды стали более редкими и случайными, замаячила в конце концов все-таки где-то рядом старость, а с ней болезни. Но рвался Юрий Осипович в Алма-Ату до самой смерти, в год кончины планировал новый приезд. Это был его город.
Приехав, Домбровский поселялся обычно в старой гостинице «Алма-Ата» (она давно снесена), где он жил и в сороковые годы, в одном и том же полуподвальном номере, темном и неуютном, но чем-то приятно памятном ему. Через какое-то время уезжал в горы — кто-нибудь из его влиятельных друзей доставал ему где-нибудь комнату — чаще во 2-м Доме отдыха Совмина (теперь этот корпус снесен).
У его приездов была и сугубо личная причина. Домбровский познакомился с Кларой Турумовой, юной студенткой, дочерью солдата-казаха, погибшего в Бресте в самом начале войны. Девушка полюбила его сразу, чувство целиком поглотило ее и не оставляло десятилетия. Домбровского смущала большая разница в возрасте, он считал, что у Клары «это пройдет», но она сумела доказать, что это не так, и на склоне лет старый бродяга узнал, что такое семейный очаг и забота жены.
В эти годы — пожалуй, самые счастливые для него — мы с ним и познакомились; знакомство быстро перешло в дружбу, продолжавшуюся почти два десятка лет.
Писателя Домбровского страшно интересовали люди, мне кажется, для него неинтересных людей не существовало, в каждой самой неприметной личности он умел открыть нечто свое. А сам Домбровский мог быть нелюбопытен только дураку.
В 1940-е годы Домбровский из казахских писателей был особенно близок с Сабитом Мукановым, много работал с ним. В 1960-х особо тесные отношения связывали его с теми, чьи судьбы были схожи с его, — Зеином Шашкиным и, еще в большей степени, Ильясом Есенберлиным. В переводе Юрия Осиповича вышли два романа Есенберлина — «Схватка» и «Опасная переправа», принесшие уже немолодому литератору заслуженную известность. Творческое содружество с Есенберлиным продолжалось вплоть до смерти Домбровского. Нередко дружески общался Юрий Осипович с Абдижамилом Нурпеисовым и Тахави Ахтановым.
Культура Казахстана была для Домбровского родной, и он щедро делился ею со своими московскими друзьями. Он настойчиво тянул в Алма-Ату Юрия Казакова, с которым был очень дружен, и во многом способствовал тому, что тот взялся за оказавшийся таким удачным перевод «Крови и пота» Нурпеисова. Помню, с каким удовольствием и хозяйским гостеприимством «угощал» Юрий Осипович Алма-Атой приехавшего на несколько дней Владимира Дудинцева, который был тогда в многолетней опале за роман «Не хлебом единым».
О чем мы только не переговорили с Юрием Осиповичем во время бесконечных скитаний по городу и вылазок в горы!
Хорошо помню, как несколько раз он повторял:
 — Черт возьми, ну когда казахи объявят независимость?
Многие казахстанцы тогда над этим вообще не задумывались. Другим это казалось если и возможным, то в очень отдаленном будущем. Но Домбровский был историк и привык сопоставлять события. На переломе пятидесятых и шестидесятых рухнули две крупнейшие западные колониальные империи — английская и французская, в Африке за один год провозгласили независимость чуть не пятьдесят новых государств. Наша официальная пропаганда восхваляла победу «национально-освободительных движений», делая вид (а может, и искренне не замечая сходства), что к жизни «многонационального Советского Союза» это не имеет никакого отношения. Но мы-то не могли не понимать, что — при некоторых внешних различиях — «многонациональный» — это тоже империя и ход истории неизбежно готовит ей ту же судьбу.
Кое в чем святая ненависть к тоталитарному порядку делала Домбровского и наивным. Ему казалось, что все дело в политической свободе, будет свобода — и все остальное приложится, все быстро устроится, люди без усилий договорятся друг с другом обо всем. Увы, действительность оказалась намного сложней, запутанней и драматичней.
Однажды мы проходили с ним по улице Виноградова от Панфилова к Фурманова. Домбровский махнул рукой на здание транспортного управления МВД. 
 — Здесь я бросил курить.
 — Как?
 — Тут был следственный изолятор. В полуподвале я сидел в камере, наверх меня водили на допросы. Следователь был вежливый, угощал папиросами. Однажды он задал мне какой-то особенно коварный вопрос, я задумался и попросил закурить. Он говорит: «Э, нет. Вы сначала напишите ответ, потом получите папиросу». Ну, я понял, стиснул зубы, а как отвели меня назад в камеру, весь свой табак высыпал в парашу. С тех пор к табаку не прикасаюсь.
Приезжая в Алма-Ату, Домбровский работал над романом «Хранитель древностей». Первоначально он считал, что опубликовать его будет невозможно, и писал с прохладцей, но скоро пережитое, о котором он вспоминал, захватило его, да и политическая оттепель, перемежаемая, правда, внезапными заморозками, пока еще продолжалась.
Основная мысль дилогии в том, что существуют наработанные веками истории человечества «древности», ценности, обязательные для всех. Отказ от них — во имя каких угодно целей, ради самого светлого будущего — неизбежно и неотвратимо ведет к страшной трагедии, что и произошло в сталинскую эпоху.
Через труднейшее испытание проходит в романе двойник автора — «хранитель древностей» молодой гуманист Зыбин. Тридцать седьмой год вселяет в него сознание вселенской катастрофы. В тюремном карцере, держа «сухую» голодовку, он в полубреду обращается к Сталину: «Мне страшно другое: а вдруг вы правы? Мир уцелеет и процветет. Тогда, значит, разум, совесть, добро, гуманность — все, все, что выковывалось тысячелетиями и считалось целью существования человечества, ровно ничего не стоит. И тогда демократия — просто-напросто глупая побасенка о гадком утенке. Никогда-никогда этот гаденыш не станет лебедем. Тогда, чтобы спасти мир, — нужны железо и огнеметы, каменные подвалы и в них люди с браунингами…»
Мы довольно много переписывались с Юрием Осиповичем. После его смерти я нашел в своих бумагах больше пятидесяти его писем 1963-1978 годов. Ниже я хочу привести несколько из них. 
Первое датировано 28 апреля 1964 года и рассказывает об обстоятельствах, связанных с решением редколлегии «Нового мира» печатать «Хранителя древностей».
«Итак, дорогой друг, вчера, 27-го, вот этой самой рукой я подписал договор с „Новым миром“. 2-3 месяца уйдет на редактирование, и, значит, в половине года в №№ 6-7 жди первую часть. Два часа продолжалось толковище с редколлегией во главе с Твардовским. А. Берзер* говорит, что это самый восторженный прием вещи за все время ее работы… Но советов, конечно, надавали много, и, кажется, 3/4 их зряшные. Вот пример: ты знаешь (я говорил тебе, кажется), что во 2-й части много места уделяется истории с удавом. Из зоопарка (а он был в том крытом павильоне на Зеленом базаре, который недавно разрушили, а фонтан — для крокодилов — еще торчит и до сих пор) сбежал удав и уполз в горы. Об этом написали в „Казправде“, и началась паника, слухи и неразбериха, усиленная еще тем, что этот казус начал обходить европейские газеты, а немецкий консул в Новосибирске прислал запрос в правление колхоза „Горный гигант“ на имя того бригадира, который упоминался в газете как якобы сражавшийся с удавом. Вмешался НКВД, ну и пошла история! Весь этот глупый анекдот, едва не стоивший головы двум или трем человекам, оказывается, очень близок к действительности. Наконец, удава убивают, и пятиметровую тушу доставляют в музей. Этого не было, и сколько метров в удаве и куда он девался, я так и не знаю. А Твардовский вдруг предлагает мне: „Слушайте, а надо ли, чтоб в нем было 5 м? Ведь этакая анафема, действительно, хуже Мосгаза**. Нельзя ли, чтоб вам притащили дохлого змееныша этак метра на полтора?“
* Анна Самойловна Берзер — работник отдела прозы „Нового мира“ в эпоху Твардовского. Ей Домбровский посвятил „Факультет ненужных вещей“.
** В том году Москву терроризировал маньяк-убийца. Выдавая себя за агента Мосгаза, он приходил в квартиры, где находились только женщины, дети и старики, и убивал их. Схваченный в конце концов, этот „агент Мосгаза“ оказался бывшим маленьким актером музыкальной комедии, выгнанным из театра (кажется, Оренбургского) за бездарность.
Я сказал: „Так, действительно, Александр Трифонович, было бы и смешнее, и круглее, и если бы это мне пришло в голову раньше, я так, безусловно, и сделал бы - но ведь этот ход — это чистейшая беллетристика, плавное закругление углов, концовка по формуле „гора родила мышь“, „у страха глаза велики“ и т.д. А вы ведь только что произнесли горячую речь против всяческой беллетристики, и в конце концов действительно лучше идти на поводу жизни, чем беллетристики с ее продуманными неожиданными концами“. Он засмеялся и махнул рукой.
Другой стал требовать с меня две-три политбеседы, а то как бы читатель не подумал что не надо. Я спросил его: „А вы ведь не подумали?“ — „Я? — нет. Но…“ — „Значит, вы считаете, что работаете на читателя, который априорно глупее вас, редакторов? Ох, какая это опасная позиция! Вспомните-ка, что говорил Ленин про Бедного, а, кроме того, вы ведь „Новый мир“. Снова засмеялись и замяли вопрос.
В общем, огрызался я энергично и, кажется, отгрызся, это, конечно, не значит, что роман совершенно благополучен и работать над ним не придется. Очень и очень придется…
Твардовский мне заметил, что иногда я недостаточно сильно опускаю ладонь, можно было бы порезче. И это действительно так“.
Нужно, наверно, привести и выдержки из письма, посвященного знаменитой повести А. И. Солженицына „Один день Ивана Денисовича“. Домбровский, разумеется, мог с полным пониманием оценить и степень художественного проникновения автора в материал (ему-то он был известен не хуже, чем самому Солженицыну. Это признавал и Александр Исаевич, пришедший вскоре после опубликования „Ивана Денисовича“ к Домбровскому на его московскую „квартиру“ — комнату в коммуналке в Большом Сухаревском переулке; Домбровский рассказывал: „Вошел, представился, поставил портфель на стол, он стеклянно звякнул. Солженицын на него кивнул: „Вот, видите, кое-что я о вас знаю“).
Резкость отзыва Домбровского может сейчас удивить. „Один день Ивана Денисовича“ был по тем временам настолько неслыханно смелой публикацией, так что всем „передовым“, „порядочным“ людям полагалось, так сказать, автоматически хвалить ее. Но дело в том, что Домбровский сразу увидел в Солженицыне государственника, отрицающего „плохую“, коммунистическую империю во имя „хорошей“ (как потом выяснилось, таковой автор „Красного колеса“ считает Россию начала XX века). Героическое мужество Александра Солженицына в его противоборстве с аппаратом тоталитарного государства навсегда заслужило глубокое уважение, но мужество мужеством, а ошибочная политическая позиция остается ошибочной. Для Домбровского же права личности, ее свобода всегда были выше и значительнее любых „государственных интересов“, а колониализм решительно неприемлем, под какой бы маской он ни скрывался.
Итак, в 1963 году Домбровский по поводу повести Солженицына писал следующее:
“…1. Иван Денисович — шестерка, сукин сын, „каменщик, каменщик в фартуке белом“*, потенциальный охранник и никакого восхваления не достоин. Крайне характерно, что отрицательными персонажами повести являемся мы (рассуждающие о „Броненосце Потемкине“), а положительными — гнуснейшие лагерные суки… Уж одна расстановка сил, света и теней говорит о том, кем автор был в лагере…
* Цитата из стихотворения Валерия Брюсова, начинающегося строфой: „Каменщик, каменщик в фартуке белом, что ты там строишь? Кому? — Эй, не мешай нам, мы заняты делом, строим мы, строим тюрьму“.
2. Начальство… было много человечнее, чем изображено у С. , и тому был ряд причин:
а. Оно жило на сверхвыполнении (т. е. туфте), а „выполняли“, т.е. „туфтили“, опять-таки мы. Если он (начальник) был с нами плох, то и „выполнения“ не было, и денег не было, и летел такой начальник, как голубок.
в. Все свои делишки начальство делало через нарядчиков и бригадиров (т. е. тоже з/к), а они нас боялись — их-то мы держали в норме, т.е. они, конечно, „гуляли“, но все-таки шею свою порой щупали.
с. Они сами были люди 2-го сорта (окруженцы, пленные, штрафованные).
д. Они знали (благодаря близкому соприкосновению с нами), за что сидят люди и кто эти люди. Они — в тайге, в степи, в тундре — инстинктивно тянулись к нам, единственно живым людям. Ведь были в этой пустыне только мы, псы да охрана — охрана пила мертвую, а с псами не поговоришь!
3. Самые умные из нас (твой покорный слуга хотя бы) — ни на секунду не верили в крепость тех стен, куда нас загнали. Так же, как в Сталина. Знали, что конец не за горами».
Цензура и другие охраняющие инстанции предпринимали все, чтобы «Хранитель древностей» не увидел света. Твардовский, отлично понявший значение романа, проделал настоящую боевую кампанию для его опубликования. Она очень сблизила этих двух выдающихся художников. Юрий Осипович всегда отзывался о редакторе «Нового мира» с глубоким уважением и сердечной теплотой.
Если у нас в стране критика замолчала роман Домбровского, то на Западе он вызвал большой шум. Первые переводы появились уже через полгода после опубликования русского текста. «Хранитель» вышел на всех основных языках мира. В коммуналке, где жил писатель, стали часто появляться иностранные корреспонденты. Может быть, это и послужило главной причиной того, что через несколько лет Юрию Осиповичу выделили двухкомнатную квартиру в девятиэтажке вблизи Преображенской площади.
Это было как будто бы единственное материальное благо, которое принесла автору знаменитого романа всемирная слава. Гонорара за многочисленные заграничные издания он не получал. Жил на случайные разовые заработки — переводы, издательские рецензии. Когда исполнилось шестьдесят лет, стали ему платить пенсию — 120 рублей в месяц.
Он настолько привык к скудности своего материального существования, что почти перестал замечать ее. Бытовой комфорт, возможность дальних путешествий, курорты, разнообразная еда, красивая одежда и многое другое — все это было где-то в другом мире, куда он не имел доступа. А нет — значит, нет. Нечего зря и размышлять об этом. Есть книги, есть любимая работа, есть друзья, их уважение… Разумеется, временами окружающая действительность тыкала его своими острыми углами, и какой бы Домбровский ни был философ-стоик в житейских делах, боль от этих толчков он ощущал в полной мере. В одном из писем ко мне он сообщил, что Политиздат согласился продлить договор на книгу о Добролюбове (для серии «Пламенные революционеры»; она так и осталась ненаписанной): «Значит, мебель описывать не будут». Когда ему назначили пенсию, он написал мне: «Мне уже за шестьдесят, все конечности висят» (Светлов). За это пенсион 120 р… В биосправке на супере нью-йоркского издания сказано, что я воевал, был разъездным корреспондентом, герой войны… Да, этому 120 р. хватает, но за 25 лет изгнания и презрения, за колымские снега, ей-Богу, — маловато. Хотя как их можно оплатить и чем?«
Пошли застойные годы.
Время от времени возникали различные планы, за которые Домбровский брался с пылом, однако обычно они кончались ничем. Так, в конце шестидесятых Есенберлин, тогда директор издательства „Жазушы“, задумал переиздать „Хранителя“. Мы с Домбровским (я — в качестве редактора) потратили на подготовку нового текста года полтора, всячески ухудшая его, приноравливая к новым цензурным требованиям. Но нельзя же было плюс изменить на минус, и издание это не осуществилось — не знаю уж, к худу ли, к добру ли. От этих месяцев осталась у меня записка Юрия Осиповича к Есенберлину:
»…Очень прошу поставить на титульном листе «Хранителя»:
«Памяти Файзулы Турумова, героически погибшего 22 июня 1941 года в Брестской крепости, с почтением и благодарностью за его подвиг посвящает автор».
После этой неудачи Есенберлин планировал переиздать в «Жазушы» «Обезьяну» — и тоже, поволокитив, поманив призрачной надеждой, в конце концов не разрешили. Вышла в казахском издательстве в середине семидесятых маленькая книжица Домбровского «Факел» — пятая и последняя изданная при жизни Юрия Осиповича его книга на родине. Ко времени ее выхода Есенберлин ушел из издательства, я работал в редакции журнала «Простор»; книжка вышла маленьким тиражом, без иллюстраций — Домбровский же надеялся, что в ней будут репродукции работ тех мастеров, о которых он писал, — и вообще в каком-то замызганном оформлении. Принесла она Юрию Осиповичу больше разочарования, чем радости.
Книга эта наполнена любовью к земле, приютившей когда-то автора, ее истории, ее искусству. «Начну со старой истины. Искусство Казахстана — одно из самых древних. Его бронза и золото при самых заниженных расчетах относятся еще к тому времени, когда на месте Рима стояла бедная деревушка кампанийских пастухов и рыболовов, Италию же населяли „загадочные этруски“, т. е. V-VII веку до нашей эры. А наскальные изображения, те вообще могли помнить хитроумного Одиссея. Еще и великая Троя не лежала в развалинах, а по диким скалам Бугы Таса и Тамгалы уже скакали глубоко врезанные и врубленные в камни олени, лошади, горные козлы, куланы, стояла необычайная лошадь в маске быка, солнцеликий человек тянул руки к своей лучистой голове».
Последние пятнадцать лет жизни Юрия Осиповича были заняты прежде всего созданием второй части «Хранителя» — романа «Факультет ненужных вещей». Твардовский от имени «Нового мира» заключил с Юрием Осиповичем договор на рукопись, но скоро Домбровский понял, что она «из плана на 2000 год» — опубликовать ее в брежневскую эпоху не было абсолютно никаких шансов. Тем не менее он продолжал упорно работать над книгой, которую сам не рассчитывал увидеть. Он считал своим долгом рассказать будущим читателям о времени, очевидцем которого был. Эпиграфом к роману Домбровский взял слова американского фантаста Рэя Брэдбери: «Когда спросят нас, что мы делаем, мы ответим — мы вспоминаем. Да, мы память человечества, поэтому мы в конце концов непременно победим; когда-нибудь мы вспомним так много, что выроем самую глубокую могилу в мире».
Юрию Осиповичу довелось все-таки держать в руках издание «Факультета» — плотный томик небольшого формата с очень убористым шрифтом. Он был издан в 1978 году в Париже. Домбровскому передали экземпляр. По тем временам это был для советского писателя весьма серьезный проступок — издаться за границей без разрешения высоких инстанций, — и Юрия Осиповича ждали, надо думать, разнообразные кары. А может, конечно, и обошлось бы, по-всякому бывало в те времена, и, главное, никто наперед не мог предугадать, каким боком повернется дело.
Как повернулось бы оно в данном случае, так и осталось неизвестным — в мае 1978-го Домбровский скоропостижно умер. Ему было шестьдесят девять лет.
Ни одна советская газета не сообщила о смерти писателя, известного во всем мире. Возможно, это и было посмертным наказанием. Но - необязательно. Домбровский не имел никаких чинов в официальной иерархии Союза писателей, и, может быть, его смерть не заслуживала упоминания просто в силу «малозначительности» литературных заслуг покойного.
Домбровский очень высоко ценил древнеримского историка Тацита. У него в «Анналах» есть такие слова: «Тем больше оснований посмеяться над недомыслием тех, которые, располагая властью в настоящем, рассчитывают, что можно отнять память даже у будущих поколений. Напротив, обаяние подвергшихся гонениям дарований лишь возрастает…»
Несколько лет имя покойного писателя в печати не упоминалось. Потом стали упоминать. Потом переиздавать. Потом печатать не публиковавшееся при жизни.
Теперь «Факультет ненужных вещей» и другие книги Домбровского вышли миллионными тиражами. Он признан классиком, провидцем, мудрецом.
Великий режиссер Эйзенштейн, снимавший в Алма-Ате «Ивана Грозного», говорил: «Правда всегда торжествует. Жалко только, что человеческой жизни часто не хватает, чтобы увидеть ее торжество».
А, да чего там…
Не хочу кончать эти заметки печально. Вспомню лучше такую картинку.
Малое Алматинское ущелье. Июль. Солнце палит нестерпимо. Мы натаскали камней и устроили в рукаве запруду. Рядом — молодая Клара. Мы с головой погружаемся в ледяную воду и, как ошпаренные, выскакиваем на горячие валуны. Домбровский ладонью стряхивает с плеч капли и бормочет: «Господи, как хорошо-то здесь».

Другие ссылки

О жанрах различных замолвите слово, Елена Колтунова, Порто-Франко. Номер 38(1085), 7.10.2011
Прошел театральный фестиваль «Встречи в Одессе», Наталья Старосельская, Газета «Трибуна» № 39, 6.10.2011
«Встречи в Одессе» завершились победой Мельпомены, Мария Гудыма, Таймер Одесса, 12.09.2011
«Где так вольно дышит человек…», Наталья Старосельская, «Страстной бульвар, 10». Выпуск № 6-136/2011, рубрика «Премьеры Москвы», 04.2011
Настоящие яблоки, Анастасия Ефремова, Планета Красота, № 03-04, 2011, 04.2011
Враги народа в «Эрмитаже», Любовь Лебедина, Трибуна, 31.03.2011
Яблоки против жести, Наталия Каминская, Газета «Культура» № 7 (7767), 3 — 16 марта 2011 г., 03.2011
«Будденброки» и другие, Мария Седых, «Итоги», № 5, 31.01.2011
«Факультет ненужных вещей» Юрия Домбровского в театре «Эрмитаж», Марина Тимашева, Радио Свобода. «Поверх барьеров — Российский час», 27.01.2011
«Меня убить хотели эти суки»: рецензия редакции, Алена Данилова, Ваш досуг, 20.01.2011
Большая проза на небольшой сцене, Александра Черепнина, Вести-ТВ, 19.01.2011
Школа переживания по Михаилу Левитину, Вера Калмыкова, Специально для сайта театра «Эрмитаж», 01.2011
Юрий Домбровский, Юрий Безелянский, Алеф, № 993, 01.2010
Цыган, Дмитрий Быков, Русская жизнь, 6.05.2009
Убит за роман, Клара Турумова-Домбровская, Новая газета, № 36, 22.05.2008
Ю. Домбровский о Шекспире, Валерий Каблуков, Информационный гуманитарный портал «Знание. Понимание. Умение», 05.2008
Четыре национальности Юрия Домбровского, Марлен Кораллов, Газета «Информпространство». Архив антологии живого слова. 2006, № 3 (81), 03.2006
Юрий Домбровский, хранитель древностей, Павел Косенко, Родина, № 2, 2004
Хранитель «ненужных вещей», Виталий Орлов, «Вестник». № 23(230), 9.11.1999
Два раза люди не живут, Андрей Полонский, Kastopravda.ru