Михаил Булгаков в моем театре и в моей жизни

Монолог после 150-го представления «Зойкиной квартиры»

Михаил Левитин, 1.05.2006
В 1963 году, на втором курсе я придумал и организовал вечер из отрывков спектаклей 20-х годов. Пьесы тех лет не ставились у нас, разве что «Любовь Яровая» могла быть поставлена, но Булгаков, Олеша, Бабель со сцены ушли. Очень рад, что этим вечером я привил однокурсникам интерес и любовь к 20-м годам.
Одним из отрывков был булгаковский «Бег». Из этого отрывка вырос в итоге дипломный спектакль нашего курса — мы ПЕРВЫЕ поставили «Бег» с моей подачи в 1966-м году. До начала репетиций Завадский направил меня к Елене Сергеевне Булгаковой, о существовании которой никто из нас не догадывался. Он сказал: «Возьми букет цветов. Ты умеешь с дамами», — ему нужно было, чтоб я взял другие редакции пьесы. Никаких других редакций мы с ней не нашли, но сдружились, и я часто рассказываю об одном случае: она взяла меня как-то с собой в кино, по-моему мы смотрели «Евангелие от Матфея» Пазолини, мест в ЦДЛ не было, нам поставили один стул, и все время фильма мое правое бедро грело бедро Маргариты.
После института Булгакова я не ставил, но в моей жизни есть одна книга, которой я лечусь. Во время болезни я всегда читаю «Белую гвардию», и - странная история — эта книга меня излечивает.
Из булгаковской драматургии предпочтение я всегда отдавал «Мольеру»? Отдавал предпочтение, но не ставил по той причине, что Булгаков, работая в Художественном театре, стал хорошим режиссером и в ремарках всё уже поставил. А я не люблю такой драматургической определенности. В те годы Михаил Афанасьевич был вынужден учить безграмотных, повисших над его душой режиссеров (исключая Станиславского, разумеется), учить, как разбираться в его собственной драматургии. 
Про «Зойкину квартиру» я знал крайне мало. Знал, что в Вахтанговском театре она была поставлена в 26-м году так называемым вахтанговским методом, хотя ставил ее не вахтанговец, поставил ее Алексей Попов. Там были такие клоунские гримы. Мансурова играла главную роль, а Аметистова играл великий грандиозный артист, будущий художественный руководитель театра Вахтангова, Рубен Симонов. Я думаю, он и Мансурова в одном спектакле — это был полный порядок. Постановка имела успех.
Я бы не назвал «Зойку» в числе своих любимых пьес, если бы Люба Полищук, вернувшаяся в театр, не попросила найти для нее что-нибудь значительное и смешное. И я вспомнил «Зойкину квартиру». Это был мой первый опыт постановки «на актрису». Ну и потом, удалось поставить спектакль про женщину, за которую все прячутся. ВСЕ ПРЯЧУТСЯ. 
Конечно, свое удовольствие я в этой работе нашел. Во-первых, я впустил туда оперных певцов — пользуясь одной ремаркой Булгакова, я включил в спектакль фрагменты любимых опер Михаила Афанасьевича. Зритель может этого не знать, но как ни странно, он был таким органичным художником, что все, что он любил, приживается в других его произведениях. Если бы я цитировал любимые им книги, они бы тоже могли туда вместиться — такая странная булгаковская органика. Это дало мне возможность создать некоторую внешнюю «оперность» постановки, но фактически я ставил кино, использовав скрытый принцип съемки кинофильма. На репетициях я заставлял актеров существовать внутрикадрово и смотреть «на камеры», КОТОРЫХ НЕТ. И они привыкли, они не играют с четвертой стеной, как во МХАТе (мол никого в зале нет, а у нас тут какая-то жизнь идет), они вертятся внутри пространства и у них внутри этой постановки есть большая кинематографическая раскадровка, не совсем обычная, с занавесом, который странным образом прерывает действие внутри актов.
Этот спектакль вполне можно было бы сделать «условней», чем хотелось Михаилу Афанасьевичу, я мог бы вообще как угодно это сделать, но я решил ставить довольно традиционно. Часто говорил артистам, что играть надо чудно произнося текст, так, как в «Комеди Франсез» или в старом Малом театре, что, в моем понимании, означало «старый хороший театр». Благодаря Булгакову я с ним соприкоснулся в своем, авторском театре. У Булгакова такой принцип, и я его соблюдал, стараясь быть по отношению к автору предельно честным и максимально правдоподобным, потому что я уверен, Михаил Афанасьевич не любил «левый» театр. И я говорил артистам: «Булгаков абсолютно не нуждается в моей трактовке и в вашей? Он строит пьесу репризно? У него есть один план, а второго плана не надо? Осетрина первой свежести, она же и последняя — реплика имеет один смысл, а второго и пятого не ищите? тем более в театральной реплике, которую зритель должен услышать и сразу понять».
Если говорить о новизне или Эрмитажной специфике этого спектакля, я бы назвал прежде всего склонность артистов к внутреннему эксцентризму, которым они не то чтобы дополняют Булгакова, но просто имеют его внутри себя, и это сильно отличается от внешней характерности. Кроме того, в решении Гуся, в образе этого коммуняги, богатого министра и растратчика, я почему-то почувствовал истинную ситуацию трагической любви, почувствовал — хоть умри. И в итоге, несмотря на фамилию, его линия стала чрезвычайно драматичной и правильной, в чем-то объединившись с линией Зойки. Гуся будут убивать, и его должно быть жалко: он влип в любовь по вине Зойки, которая думала, что это будет просто шутка. Свою драматическую коллизию я там внутри, как мне кажется, мягко и естественно обнаружил, и это доставило мне удовольствие. 

Записала и обработала Ирина Волкова

Другие ссылки

Окаянные дни, Павел Константинов, Вечерняя Москва, 5.10.2006
Михаил Булгаков в моем театре и в моей жизни, Михаил Левитин, 1.05.2006
Кабала во МХАТе, Ольга Галахова, Русский журнал, 11.09.2001
Кабала рынка, Елена Дьякова, Газета.Ru, 10.09.2001
Красота с двумя антрактами, Алексей Филиппов, Известия, 10.09.2001
Реставрация, Олег Зинцов, Известия, 2.09.2001
Трагедия с «квартирным вопросом», Ольга Солодова, Газета Культура, 27.05.1998