Скажи, которая Татьяна?

«Евгений Онегин» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко

Валерий Кичин, Российская газета, 5.05.2007
На двух главных оперных сценах России вышли премьеры двух ключевых опер русской классики: «Борис Годунов» в постановке Александра Сокурова в Большом и, сразу вслед, «Евгений Онегин» в режиссуре Александра Тителя в Театре имени Станиславского и Немировича-Данченко.

Обе премьеры по-своему знаковые: они празднуют торжество режиссерского театра на оперной сцене и даже его независимость от музыкального качества спектаклей. В «Годунове», увы, вокальный уровень свел на нет блестящую, во всех деталях продуманную работу Сокурова — наслаждение смотреть, но невозможно слушать. В «Онегине» результат убедительней, хотя и этот спектакль опасно противоречив. 

Обновленного «Онегина» недавно давали и в Большом. О результате полнее и лучше других высказалась великая Галина Вишневская, зарекшаяся ходить в театр, где подобное возможно. Театр на Дмитровке дольше своих коллег был верен традиции: три четверти века сохранял в репертуаре спектакль, поставленный в 20-е годы Станиславским. Новая премьера неизбежно должна была отдать прощальный долг классической версии с ее знаменитыми барскими колоннами и мхатовской достоверностью. Это и произошло: сначала в оформлении Давида Боровского, выстроившего на сцене колонны, но уже по диагонали, а затем в мизансценировании Александра Тителя: вся первая картина идет в подчеркнуто фронтальных композициях. На этом сходство заканчивается: перед нами спектакль стилистически современный и потому лаконичный.

Разговор о нем надо начать с художника. Это последняя работа Давида Боровского, одного из величайших сценографов века, — поэтому вычерченный на сцене изумительно прозрачный графический рисунок рассматриваешь с особой грустью и нежностью: он хрупок, как человеческая жизнь. Здесь сама цветовая гамма музыкальна: мерцающие переливы различных оттенков белого, серебристого, пастельного. Единственное, что не мерцает и что безусловно: черное, знак омертвления любого чувства. Все напоминает гравюру или даже теневой театр с его тщательной проработкой силуэтных деталей: вот точеный рисунок выкатившей на сцену кареты — каждая спица, каждый завиток фонаря ведут свою мелодию. Сходство с теневым театром рождает ощущение призрачного мира, который безвозвратно ушел вместе с описанными Пушкиным страстями: вообразить трагические события, возникшие из самоедских соображений чести, сегодня уже невозможно.

Александр Титель ставит спектакль как дань памяти великого художника: сохранить волшебство изобразительного решения — ведущая задача. Он развивает намеченную Боровским игру: фигуры на сцене располагаются в графических композициях, которыми нельзя не залюбоваться. В эти композиции включены не по-оперному точеные силуэты Татьяны и Ольги, каждая складка их платьев, взмахи онегинского плаща, цилиндры и накидки, которые в сцене именин образуют подобие занавеса и будут использованы для создания интимных уголков, где только и может произойти роковое объяснение Ленского с Ольгой. Роскошь петербургского бала передана спустившимся с небес сиянием светотехнических конструкций, декорированных узорчатыми хрустальными фестонами. Музыкален сценический свет Дамира Исмагилова, одного из уникальных мастеров этого искусства. Во всем спектакле не найти округлой линии — все расчерчено по вертикали и горизонтали летящим штрихом: не народная драма и не, упаси бог, энциклопедия русской жизни, а «лирические сцены», импрессионизм чувств, сила которых проявится только в нелепой смерти Ленского, да и та немедленно отлетит в Лету.

Графичны костюмы Ольги Поликарповой: все свежо и невинно, как только что постиранные простыни (они тоже возникнут на сцене), все условно и, как на старой гравюре, обозначает «социальные срезы»: вот пастельные и потому живые крестьянки, а вот меловые окаменевшие дамы света. Игра эта начинается сразу, когда вы входите в зал: на сцене, посреди колонн и гипсовых статуй резвятся пейзанки, подбрасывая в воздух осенний лист («закидаем вишеньем, вишеньем, малиною»), и удивительные нежданности, которые приготовит этот вечер, начнутся еще до увертюры.

Изобразительно спектакль выверен, как швейцарский часовой механизм: любое отступление от графического силуэта нарушит его целостность. Но в этом достоинстве, как часто бывает, таятся уязвимости: у меня есть подозрение, что на роль Татьяны, к примеру, исполнительница выбиралась не только по качеству вокала, но и прежде всего по графической безупречности силуэта. И трудно представить, как впишется в этот отлаженный эстетический механизм певица других статей. А опера — дело коварное, здесь компромиссы неизбежны. Тем более что как раз исполнение партии Татьяны дебютанткой Натальей Петрожицкой заставляет, как говорится, желать: оно «правильное», но лишено индивидуальности, в нем мало внутренней силы, непосредственности и страсти. Личность, дерзнувшая бросить вызов и свету и самой себе, оказалась почти безликой. А ведь в силуэтном принципе оформления никакая индивидуализация не заложена, и возможность отличить Татьяну от Ольги целиком зависит от внутренней энергетики актрис. 

Неожиданной получилась и пара Онегин — Ленский: их тоже можно перепутать, пока один не запоет «Скажи, которая Татьяна?». Онегин у Ильи Павлова с его гривой поэтически романтичен и являет собой как бы хиппи XIX века. Ленский же у Алексея Долгова — ему, как и положено, антипод: аккуратно стриженый и внешне прагматичный, как яппи. Делать предположения о скрытых подтекстах не рискну: возможно, другие исполнители предъявят другие смыслы. Но в спектакле все так прочно принайтовлено одно к другому, что каждая деталь, подобно иероглифу, взывает к расшифровке. Верность принципу изобразительных символов в какой-то момент оборачивается против их авторов: по инерции считываешь даже то, что считывания и не предполагает. Так в галерее современного искусства замрешь перед пожарным гидрантом, ища табличку со спасительным названием: а вдруг и это тоже экспонат?

Я страшусь, например, словесно формулировать идею, которая сама собой вытекает из контраста живых крестьянских картинок первого акта и замороженных поз «света» на балу у Греминых: «за кадром» гремит бравурный полонез, а дамы с господами навек застыли в летаргическом сне. Страшусь, потому что такое противопоставление было бы слишком прямолинейным для этой музыки, этого театра и этого режиссера.

Действие рождает противодействие. Как бы антитезой рациональности режиссерского решения стало решение дирижерское. Мне нравится манера Феликса Коробова понимать музыку как сугубо эмоциональное (и потому спонтанное) высказывание. Но здесь в своей свободе обращения с темпами он перешел грань, за которой дирижерская палочка становится менторской указкой: посмотрите, вот здесь Татьяна мечтательно задумалась (музыка тормозится, почти останавливается), а вот здесь ее обуяла девичья неуправляемая страсть (музыка, закусив удила, срывается в галоп). «Письмо Татьяны» распалось на цепь концертных представлений, единство музыкального высказывания разорвано на элементы — все наглядно, как на анатомическом муляже. Зато «смятение толпы» на балу у Лариных поется раза в полтора быстрее, чем обычно, и тогда ценишь россиниевскую вымуштрованность хора. Оркестр слишком часто солирует, забыв о вокальных возможностях певцов; еще не стали единством красивейшие ансамбли первой картины. Последовательная и, возможно, принципиальная усредненность, «внеличностность» исполнения главных партий уподобляет спектакль красивой озвученной гравюре — фон и сущность меняются местами, и кульминацией оказывается вставной номер с куплетами мсье Трике, который в исполнении ветерана театра Вячеслава Осипова срывает самые горячие, совершенно заслуженные аплодисменты.

И к Илье Павлову (Онегин), и к перспективному современному тенору Алексею Долгову (Ленский), и к Елене Максимовой (Ольга) трудно предъявить серьезные претензии: исполнительские прорывы, события и другие уникальности рождаются не по плану и даже не волевым усилием. В конце концов, гравюра такой жанр: здесь не может быть ярких рубенсовских мазков и даже тихих озарений Леонардо. Так что цельности замысла ни один из исполнителей не нарушает. Но очень хочется, придя домой, включить диск с Вишневской или Френи — не потому, что лучше поют, а просто за эти три часа душа затоскует по живой, не отрегулированной страсти.

Впрочем, спектакль Давида Боровского, Александра Тителя и Феликса Коробова задуман всерьез, надолго и на вырост — в нем есть куда развиваться. Однажды из талантливого чертежа вырастет обжитой дом, куда въедут сначала Ларины, а затем к ним, возможно, к ним присоединится даже очнувшийся от оцепенения Гремин. 

Другие ссылки

Исторический анекдот с намеком, Любовь Лебедина, Трибуна, 14.05.2009
Обратно «Эрмитаж», Мария Седых, Итоги № 14, 23.03.2009
Вниз по аллее, Алиса Никольская, Взгляд, 1.06.2007
Ольга Гурякова украсила собою «Онегина», Григорий Заславский, Марина Гайкович, Независимая газета, 25.05.2007
Ленского замели, Мария Бабалова, Известия, 21.05.2007
«А счастье было так возможно?», Карина Вартанова, Московские новости, 11.05.2007
Скажи, которая Татьяна?, Валерий Кичин, Российская газета, 5.05.2007
«Онегин» росчерком пера, Александр Дмитриев, Российская газета, 27.04.2007
Вне грамматики, Наталья Казьмина, Театр, № 1, 2007, 01.2007
Книга, изменившая страну, Гуля Балтаева, Вести.Ру, 15.12.2006
Автограф Давида Боровского, Ольга Астахова, Полит. ру, 11.04.2006
Памяти Давида Боровского, Григорий Заславский, Независимая газета, 10.04.2006
На смерть Давида Боровского, Александр Соколянский, Время новостей, 10.04.2006
Умер самый сценный художник, Марина Райкина, Московский Комсомолец, 8.04.2006
Памяти Давида Боровского, Павел Руднев, Взгляд, 7.04.2006
Как народный артист рыдал навзрыд или кое-что из жизни гения, Павел Подкладов, Национальная Информационная Группа, 4.07.2004
Не совсем Литвинова, Дина Годер, Газета.Ru, 4.06.2004
Пальма в вишневом саду, Марина Шимадина, Коммерсантъ, 4.06.2004
Отрывки из главы «Высоцкий и другие» (Начало), Татьяна Журавлева, От двадцатых до двухтысячных, 2004
Глава «Любимов», Татьяна Журавлева, От двадцатых до двухтысячных, 2004
Ты с этим шел ко мне и мог остановиться у сортира?, Наталия Каминская, Культура, 26.12.2002
Дело было в туалете, Артур Соломонов, Газета, 23.12.2002
Новый старый стиль, Григорий Заславский, Независимая газета, 10.09.2002
Гений вещественности, Михаил Левитин, Общая газета, 30.05.2002
На всякого мудреца? или «Табакерка» в Жуковском, Ирина Маслова, Жуковские Вести, 7.02.2001
«Деревянные кони» Ф. Абрамова, 1974, Юрий Любимов, Рассказы старого трепача, 2001
Материал, Ольга Мальцева, Поэтический театр Юрия Любимова, 1999
НЕГАТИВЫ СОХРАНЯЮТСЯ?, Григорий Заславский, Независимая газета, 28.02.1998
Мудрецы нового времени, Нина Агишева, Московские новости, 29.01.1998
Премьеры у Табакова, Роман Должанский, Коммерсант, 28.01.1998
Торговля умом на бойком месте, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, 13.01.1998