Артисты, работавшие раньше:
Верова Наталия
Дудинская Нина
Катков Игорь
Куракина Мария
Мосендз Луиза
Поливанова Нина
Тенета Андрей
Фаттахов Марат
Шумилов Вячеслав
Яковлев Анатолий

Любовь Полищук: разговор без купюр

Опа-опа, жареные раки, приходите девки к нам, мы живем в бараке!

Алла Боссарт, Вечерняя Москва, 25.07.2001
Роскошная квартира в тихом переулке. Триумф дизайнерской мысли.
Живопись и графика старых и новых мастеров.
Подлинники. Русская борзая с лицом еврейского профессора спесиво вздергивает брови, лежа на диване в огромной гостиной. Сухие цветы.
Свежие овощи. Много вина.
Дом наших друзей.
Он прекрасен.
Входит дочь, Маша Цигаль, не та Маша Цигаль, типа кутюрье, дочь скульптора Алика, а дочь графика Сергея (их, Цигалей, много, ветвистый клан по Москве). Итак, Маша-маленькая, девчонка ростом под притолоку, с размером ноги 42, поступившая сразу в два театральных вуза. Скрывает, как позорную семейную тайну, что мама — Любовь Полищук. В анкете абитуриента пишет: «Отец — Сергей Цигаль, художник. Мать — артистка». Чтобы относились по-честному, без этих вот. Непрерывно ворчит. 

 — А вот расскажи-ка, Люба, кстати, как ты-то в институт поступала?
 — Да я с 67 года была уже артистка. В Омске меня развернули из студии эстрадного искусства имени Маслюкова, отправили доучиваться в 11-й класс. Ну, короче, с большими препятствиями я туда поступала, у меня пропал голос, из вокалистки я стала артисткой разговорного жанра. И работала в программе «Омичи на эстраде». В Омске.
Сергей: Но с этой программой она приехала в Москву. И ее взяли в Московский Мюзик-холл.
Любовь: Чего ты перескакиваешь? Я еще семь лет работала в этих «Омичах» там, дома. Замуж вышла, родила. А уж потом был Мюзик-холл, где я оттрубила еще восемь лет. Ну а потом. Потом он умер, мой муж. И я осталась с маленьким Лешкой. А гастроли 10-11 месяцев в году. Ну и пришлось уйти. А потом началась настоящая чернуха в Москонцерте.
Там меня вообще истребляли, как кроликов в Австралии или где там.
С. : Да чего тебя истребляли? Ты там прима была! Л. : Как только я приготовила программу по Жванецкому, меня тут же задушили. Мне очень хотелось сделать моноспектакль. И именно по Жванецкому. А Михал Михалыч мне сказал: зачем ты скрываешь свою красоту? Я ведь пишу для мужчин. Но написал для меня монолог проводницы «А рыцаря жду», я его читала потом много лет на эстраде. Собственно с ним я и победила на Всероссийском конкурсе артистов эстрады. Винокур с Леней Филатовым получили тогда вторую премию пополам. Но меня не выпустили даже в телевизор. Потому что это был Жванецкий. 
С тех пор я мечтаю о моноспектакле. Чтобы рядом не было никаких идиотов. Вообще я говорить об этом не хочу, это страшная история. Тебе я потом расскажу — и ты будешь первая, потому что я никому это не рассказывала, больно вспоминать.

 — Ладно, давайте о веселом. Как вы познакомились?
С. : Я увидел Любу сначала в телевизоре. В «Эзопе», потом в «12 стульях». Потом в Театре миниатюр у Левитина — в «Хармсе».

 — Это был первый твой театр?
Л. : Да, после Мюзик-холла. Я сидела без работы, когда меня подобрал Левитин. А инициатором был Витя Ильченко, царство ему небесное. Если бы не это предложение, я вообще не знаю, кем и где бы я сейчас была.
С. : Ну, я начал ее обкладывать, как волка. Пол-Москвы включилось в это знакомство.
Л. : Он же, понимаешь, интеллигент! Он должен быть представ-лен! А грязь такая, между прочим, под ногтями была.
С. : Это рабочая грязь. Я тогда был ювелиром, да и краска въедается намертво.
Л. : В общем, рожа круглая, щеки красные, на голове какая-то чащоба — вот этой всей красоты с косичкой тогда еще не было.
С. : Мне сказали, что она любит цыган. У нее тогда был какой-то цыган.
Л. : И является это чучело.
Брючки короткие, ботинки на высоком каблуке, и ходит как-то боком, как петух, и на сторону заваливается.
С. : Да, ботиночки я одолжил у одного дружка, Любка же длинная, особенно на сцене, я боялся, что буду ниже ростом.

 — Не понравился тебе?
Л. : Да разгильдяй какой-то. Я сама такая, думаю, не сойдемся.
Но когда он прокатил меня на льду. На своем «жигуленке» грязном, все в шерсти от собак, грязное, ногти грязные, но пахло вкусно — усы нашкипидарены чем-то. И вот он задницей своей этой колымаги — фшшшш, по льду — ну, думаю, бедовый, вот чего мне не хватает, я-то трусиха. Понравился.
С. : Это после «Чехонте» в «Эрмитаже». Поехали в ресторан ВТО, там Люба, чтоб получше выглядеть, махнула для начала три бутылочки пивка.
Л. : Маленькие бутылочки, помнишь, «Двойное золотое»? С. : Ну! Сказочное пиво было. А потом я повез ее к моему другу художнику Семенову. В мастерскую. У нас есть два Семеновых — Серега, он называется «мужицкий», как Брейгель. А есть Леша. «Бархатный». Как пиво.
Вот мы к Леше забурились, там еще Маркевич Андрюшка, сидели, так хорошо выпивали.
Л. : И мне так все понравилось! Все! Что все 49-го года, что все «Тельцы», как я. Такие мужики прекрасные.

 — Эта первая такая компания у тебя была — московская, богемная, художественная?
Л. : Я ведь за эти 13 лет мало бывала в Москве, все больше по гастролям. И мне никогда не было так тепло и уютно. Вот все было мое, понимаешь? Может я созрела, не знаю. Все так совпало. 13 — вообще особое число в моей жизни, которое я люблю и ненавижу: Но мне было очень хорошо, очень.

 — Ты, Сережа, был старый холостяк?
С. : Ну почему, я был сравнительно молодой холостяк.
Л. : Он и сейчас холостяк.
С. : Я был в том замечательном состоянии, которое бывает между первым браком и вторым.

 — Хороший армянский мальчик?
С. : И отчасти еврейский. 

 — И ты уже решил обязательно жениться — или так?
Л. : Да ему просто артистки нравились. А уж потом, когда я оказалась беременна, в кои-то веки. Месяца через два?
С. : Да ладно, через два!
Л. : Вот именно, я сама удивилась, вроде так мало знакомы. Короче, я сказала: хватит, уже один растет без отца. Либо ты делаешь мне предложение по всей форме. Либо я делаю тебе аборт. Что для меня было убийственно. Я чувствовала, что во мне девочка. Я ужасно хотела девочку. И этот идиот… Я ненавижу гвоздики. И он приходит ко мне с жалким веничком этих вот гвоздик. 
Мама твоя мне недавно сказала, что тебе дали деньги на розы, подлюка. Вот гаденыш, Мирель говорит, мы ж ему с Ленкой дали на розы!
С. : Да у меня уж были тогда свои деньги!
Л. : Да-а, как же, были у него деньги. Пришел ко мне с этими вялыми гвоздиками и объявил: «Предлагаю тебе руку и сердце».
С. : Ленка, сестра, мне сказала: ты обязан.
Л. : Ты добавь, что я им понравилась, в отличие от тебя.

 — А ты привел, как положено, в дом, знакомить.
Л. : Значит, Алла, он ничего не делает, как положено. Это я, как положено, пришла сама. Он жил на Арбате, а я пошла туда в «Оптику» заказывать Алешке очки.
Надо было ждать полтора часа. Я ему позвонила, он говорит, давай, заходи, мама наделала котлет. А я котлеты терпеть не могу.
Но пошла. Захожу, вся из себя индифферентная. И вдруг вижу: квартира до потолка увешана картинами, как Третьяковка.
Книги бесконечные, портрет Мариэтты Шагинян — а я не знала, что он ее внук, вообще как-то мало про него знала и вообще не придавала значения. Честно скажу — заробела. Я ж в бараке родилась. Ведут меня в гостиную, дают котлеты. Я с испугу съела одну — и мне так понравилось! Котлеты назывались «крэм». И с тех пор я котлеты делаю лучше, чем ты!!!

 — Я слышала, что дом Мариэтты Шагинян в Коктебеле теперь называют дачей Полищук?
С. : Этот дом, между прочим, был построен на средства от капустника, который устроили все самые блестящие поэты, художники, писатели того времени, что на даче у Волошина жили. Кого там только не было. И стоял этот дом заброшенный и практически ничей. И бабушка решила: Мирель заканчивает «Суриковку», надо бы ей сделать подарок. После войны пара туфель стоила пять тысяч. И дом этот стоил пять тысяч. Я жил в этом доме с 51-го года, а до того — в доме Волошина, среди всей этой братии Серебряного века. И вот, представляешь, в прошлом году я у одной старушки на Сивцевом Вражке читал письма из Коктебеля, где описан я сам, годовалый мальчик?
Л. : Написано было так: «Смерч и маленькая обезьянка, шатающаяся только по потолку».
С. : Люба, ну что ты врешь, таких слов там не было, по какому потолку! Она выдумывает.
Л. : Да нет, я не выдумываю, к сожалению. А теперь это дача Полищук! С. : Когда Любка была беременная, она лежала на террасе, а отец в пестрых трусах лазил по грядкам, поливал там. И кто-то постучал в калитку: «Это дача Полищук?» Отец говорит: «Да».
 — А вы кто? «А я ее садовник». — А можно на нее посмотреть? Отец говорит: «Пожалуйста». Открывает.
Л. : А я лежу, 39 в тени, морда вся в каких-то листьях, с валидолом, с корвалолом. Не узнали. А Виктор Ефимович с тех пор — садовник. Виктор Ефимович, который пишет замечательные книжки, художник потрясающий, а к старости еще и читает гениально, и смотрит. И вот однажды я пригласила его на один спектакль, плохой. Прихожу домой и на автоответчике слышу: «Любаня, я прочел у Раневской потрясающую вещь: сняться в плохом кино — все равно, что плюнуть в вечность». Намек поняла.

 — Ты часто в вечность-то плевала?
Л. : Да не однажды. Но ни о чем не жалею. Если бы мне предложили жизнь начать сначала, я бы совершала те же ошибки, только еще более грубо, еще более нелепо, мне кажется. Сережа однажды спросил: если бы все умерли — родственники, друзья, знакомые, ну все, ты бы как себя чувствовала? Помнишь это?
С. : Нет.
Л. : Ты спросил: ты бы хотела остаться жить после этого? И я не задумываясь ответила: да. Что это такое — я не понимаю. Может быть, я так люблю одиночество?

 — Любишь одиночество или так любишь жизнь?
Л. : Ну вот как это можно соединить? Как можно остаться одной — и продолжать любить жить?

 — А ты действительно так любишь одиночество?
Л. : Ну, мы наверное сами аккумулируем себя. В моей профессии за исключением друзей и аплодисментов — ничего не греет.

 — А что еще-то должно быть?
Л. : Ну как, влюбленность.

 — А муж?
Л. : Нет, я люблю Сережку, но это привычно. В этом нет энергии новизны. Я стараюсь хоть немножко влюбиться в партнера, даже если я его ненавижу. Это бесконечный онанизм, наша профессия. И поэтому чем ты старше, тем больше ты черпаешь в себе самой. У меня это — сон и одиночество. Я заряжаюсь только так. А где его взять-то, одиночество? Вот Сережа целыми днями сидит в мастерской. Один. И поэтому ему наоборот надо общаться, он не пропускает тусовок, приходит домой и говорит не умолкая. А у меня замыкает аппарат. Если я улыбнусь — уже не могу свести челюсти. И вот такое несочетание, я думаю, и держит нас. А то бы мы давно разбежались.
С. : Понимаешь, она столько работает и так устает, что дома она только лежит. Я практически вижу ее исключительно в горизонтальном положении. Вот приезжаем в Коктебель — это десять стаканов семечек и какой-нибудь толстый Лесков, Чехов, Достоевский. Ложится и конец. И мне это очень нравится. Я жду этого целый год.

 — И тебе тоже кажется, что вас удерживает только вот такая разнофазовость жизни?
С. : Меня на земле удерживает только игра в теннис. 

 — Ну ладно, я же серьезно.
С. : Это очень серьезно. Вот мне позвонят: Серега, есть корт. Я все брошу и поеду играть.

 — Теннис, вкусная жратва — как ты готовишь, мы знаем — пьянки-гулянки, хорошие сигары.
С. : О, как я разбираюсь в сигарах, ты не знаешь!

 — Так я понимаю, что ваш общий знаменатель — жизнелюбие. Хотя и невероятно по-разному выраженное, совершенно разной энергетической насыщенности… Кто же из вас все-таки настоящий оптимист?
Л. : Алла, вот смотри. Приходим мы в компанию. Я вот такого цвета, как эти занавески (оливковые — А. Б. ). «Любаня, как дела? — Все прекрасно!» Серо-зеленая, как сырой рак. У этого — рожа красная, румяная, усы торчком.

 — Рак вареный?
Л. : Вот именно. И все у него болит. Он умирает. А у меня все прекрасно. То есть по жизни он якобы оптимист. На самом деле — зануда страшная!
С. : Врет. Все врет. На самом деле оптимист, конечно, я. Вообще человек, который утверждает, что теннис — главная опора его жизни, наверное, оптимист.
С. : Конечно.
Л. : Все врет. На самом деле — разумный, мудрый. Это не его заслуга. Это кровь: евреев и армян. Я - яростная, неуемная, истеричная натура. То и дело рву на себе волосы. Полное отчаяние. Тошнит от безысходности, от бездарности, от усталости. Он садится рядом. Любаня, все хорошо. Все нормально.
Спектакль — говно. Но ты! А мне только этого и надо. В общем, счастливое совпадение. 
Ровненько не укладываемся. Но через горбы, через кривые суставы — вот так. (Выворачивает ладони, дико сцепив пальцы.) Ну и язык, качество юмора — важно же, над чем смеяться вместе.
Маша: Когда вы закончите-то?
С. : Не знаю, отстань.
Л. : Чего тебе надо, чего? Что ты хочешь уже?!
Маша: Я хочу в Коктебель.

 — Люба, до Сережи тебе в Москве тяжело жилось?
Л. : Очень. Я недавно Машке рассказывала, когда она чего-то морду очередной раз кривила: ты знаешь, что значит спать на полу, на одном матрасе с маленьким сыном, в трехкомнатной квартире, заполненной народным ансамблем песни и пляски? Так распорядился Мюзик-холл. А я была взрослая женщина и звезда.
И у меня не было мебели, кроме матраса и ящиков из-под овощей. А Лешка был со мной с полутора лет. Потом я его оставила на полгода.
С. : Ты кукушка!
Л. : Не бей по голове, я буду гадить, где попало.
С. : Прошу эти слова занести в протокол.

 — Люба, а что значит «жила в бараке»? Это в буквальном смысле?
С. : Ну знаешь песню: опа-опа, жареные раки, приходите девки к нам, мы живем в бараке!
Л. : Ну буквально. Среди зэков и блатных.

 — А что за семья?
Л. : Мой папа, царство ему небесное, был сперва пожарным, потом железнодорожником, потрясающе красивая форма у него была: такая, знаешь, с белым подворотничком. Потом пошел в маляры, там больше платили. А мама, поскольку трое детей, день и ночь шила. На нас стучали, машинку изымали. Папа очень рано потерял родителей, с восьми лет нанимался работником в чужие семьи. Ну, батрачил, собственно. Максим Горький, «В людях».

 — У вас были совершенно разные «детские». Это влияет на вашу жизнь?
Л. : Меня раздражает, когда Сережа забывает иногда, на каком он свете, и начинает: «А помнишь, на Арбате было потрясающее суфле». Нас поднимали в четыре утра, меня в правую руку, Гальку, сестру — в левую, братика на грудь, и мы неслись по магазинам. Потому что в одном давали масло, в другом — сахар, а в третьем — муку. Мама занимала сразу несколько очередей и предъявляла всех нас, чтобы наглядно: мы не одна, а четверо душ, документов было недостаточно. И так до девяти утра мы перебегали из магазина в магазин. Бедная мама! Это был город Омск, а не Москва. А у Сережи были пайки.

 — Э, да тут, похоже, классовая ненависть.
Л. : Нет, меня это даже не особенно злит. Мне это не-по-нятно.
С. : Ладно, нас с нашими знаменитыми пайками (кстати, довольно мифическими) тоже кой-чему жизнь учила. Как папа мой рисовал хлебные карточки в Самарканде, в эвакуации — что ты, равных не было!
Маша: Какие карточки?
С. : Хлебные.
Маша: А что это?
С. : Во поколение! А ты, Любань, говоришь «пайки».
Л. : Моя мама чуть не умерла, когда в общественном сортире возле рынка карточки выпали у нее из кармана — прямо туда, в яму. А это ж война. Все карточки — все, голодная смерть. И они — что ты думаешь? Подружка держала ее за ноги, и она, по локоть в говне, их там ловила. И выудила!
Маша: О господи!
С. : Моя мама тоже, между прочим, здорово там голодала, в этом Самарканде. Папа недолго карточки-то рисовал. Их сначала эвакуировали — «Суриковку», а потом он ушел добровольцем в танковый корпус.

 — Сережа, а ты ведь еще геофак кончал?
С. : Да, биогеографию. У меня два образования. Я дико умный.

 — И что тебе дала твоя биогеография?
Л. : Потерял десять лет жизни.
С. : На самом деле нет. Все на пользу. Насекомых вот рисую.
Л. : Ненавижу насекомых. Ненавижу все, что связано с землей.
Кладбища, подземные переходы: Самым страшным страхом моей жизни были покойники. Мои сны были переполнены покойниками, пока не умер у меня на руках папа. Но попов ненавижу до сих пор.
С. : Ну брось, Люба, есть отличные ребята. Хотя меньше, чем хотелось бы. Меня крестил замечательный дядька, бывший музыкант, мы так хорошо выпили.
Л. : А Сереже лишь бы тусовка.
Вот я с ужасом вспоминаю, как меня крестили: в какой-то кастрюле, куда до этого наблевал младенец. А я уж взрослая была. Лет пять. Все понимала. И с тех пор ненавижу этих дармоедов.
С. : Злая ты, Люба.
Л. : А тебе все в кайф.
С. : Это точно. Мне даже армия, которую все проклинают, что-то дала.
Л. : Он там варил варенье и посылал маме в кефирных бутылках. Циник. 
С. : Почему циник? Просто маму люблю.
Л. : Ой, ты помнишь, что бабушка тебе сказала, когда тебя призывали?
С. : О, Мариэтта сказала две великие вещи. Меня сначала должны были отправить в Туркмению, охранять зэков в пустыне.
Кошмарный призыв. Бабушка сказала: что, Ашхабад? Только не ешь немытых фруктов. А вторая гениальная фраза была: имей в виду, тебя будут бить дети рабочих и крестьян. Что оказалось совсем не так, я как раз одному пролетарию надавал по морде довольно сильно. Служил я, правда, в результате под Питером, в дивизионе ПВО, собирал малину и извлек довольно много разных впечатлений. На статейку в журнале «Фас» накопал.
Л. : Говорю же, циник. В феске турецкие орешки рекламирует.
Армянин!

 — У тебя много заказов?
Л. : Заказы ему поступают только от меня. Прибить типа полку. Я жду лет пять, а потом вот так, сикось-накось (показывает) шурую сама.
С. : Не показывай на себе. Графику трудно продать. Да и негде. А для денег я делаю интерьеры для богатых, росписи всякие. 
Л. : Сережка чудный художник, очень стильный. И это беда. Я думала, что актерская профессия — самая унизительная и самая зависимая. Но то, в каком унижении живут они, я не подозревала. Эти выставки, где они сидят целыми днями, и никто не подходит. И некоторые даже не смотрят. А ты зайди в мастерскую — там же не пройти. Сплошь работы. И какие работы!
С. : Ну Люба, это нормально. Никто с искусства не живет. И ты работаешь на потребу, нет? Ты знаешь, мне кажется, она в этой квартире реализовалась больше, чем в театре. Как Раневская.

 — Мечта о хорошей, о шикарной квартире — это привет из барачного детства?
Л. : Мне после моего барака не на что было жить. Только ДСП и пластмасса. У меня была такая тяга к «настоящей жизни», что я выучила язык глухонемых и подружилась с глухонемой девочкой, чтобы ходить к ней через овраг. У них был телевизор! Я до сих пор знаю эту грамоту. Ко мне на Арбате подошли однажды глухонемые и попросили автограф. И я им на их языке сказала, показала: «Спасибо». Теперь они все мои. А вить гнездо — люблю, конечно. Это тоже театр. Зрителей только мало.
С. : Зато роли какие!

Другие ссылки

О ЛЮБЕ, Михаил Левитин, 28.11.2011
Лови момент, Александра Машукова, Газета Культура № 16, 26.04.2007
Актриса ушла под аплодисменты навсегда, Юлия Таратута, Коммерсант, 1.12.2006
Ей шло это имя — Любовь, Иосиф Райхельгауз, Московские новости, 1.12.2006
«Я жить хочу!», Ян Смирницкий, Московский Комсомолец, 1.12.2006
Наедине с Богом, Татьяна Хорошилова, Российская газета, 1.12.2006
Последнее танго, Татьяна Хорошилова, Российская газета, 1.12.2006
Ушла Любовь Полищук, Лариса Малюкова, Новая газета, 30.11.2006
Идеальная женщина, Валерий Кичин, Российская газета, 29.11.2006
Ее называли каскадером в юбке, Михаил Антонов, Сергей Бирюков, Любовь Лебедина, Труд, 29.11.2006
Она боролась до последнего, Вера Щирова, Новые известия, 29.11.2006
Умерла Любовь Полищук, Екатерина Барабаш, Независимая газета, 29.11.2006
Умерла Любовь Полищук, Отдел культуры, Время новостей, 29.11.2006
Прекрасная клоунесса, Алла Шендерова, Коммерсант, 29.11.2006
Любовь Полищук скончалась от тяжелой болезни, Тамара Калинина, Утро.ру, 28.11.2006
Умерла Любовь Полищук, Юлия Грохлина, Взгляд (vz.ru), 28.11.2006
Памяти Любови Полищук, Любовь Чижова, Радио «Свобода», 28.11.2006
Актриса, умевшая хулиганить, Артем Костин, Известия, 28.11.2006
Несоветское лицо, Юлия Штутина, Лента.ру, 28.11.2006
Любовь Полищук. Мечта поэта, Ирина Чичикова, Интернет портал Пассаж Одесса, 1.01.2002
Любовь Полищук, Наталья Казьмина, В книге «Звезды столичной сцены», АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2002
Любовь Полищук: разговор без купюр, Алла Боссарт, Вечерняя Москва, 25.07.2001
Трагедия с «квартирным вопросом», Ольга Солодова, Газета Культура, 27.05.1998
Зойкина квартира. Театр «Эрмитаж». Режиссер Михаил Левитин, Анна Щербина, журнал Вечерняя Москва, 23.05.1998
Трагический фарс московской комедии дель арте, Ольга Неведрова, Вечерняя Москва, 30.03.1998
Маргариты и Мастер, Игорь Шевелев, Общая газета, 12.03.1998
Любовь Полищук: Мне мешает моя доверчивость, Газета «За калужской заставой», 25.02.1998
Анонс, Литературная газета, 26.11.1997
«L Ermitage, или история любви», «Огонек» № 25, 06.1991
Много мужчин и одна женщина, Майя Туровская, Театральная жизнь, 1987 № 24, С. 11-12, 12.1987
«Семейство Нонанкуров в „Эрмитаже“», Александр Демидов, «Театральная жизнь» 1986, № 1, 01.1986
«Не хочу быть одинаковой», «Комсомольская правда», 16.04.1985
«Магическое зеркало», «Литературная газета» № 40, 5.10.1983