Сплошное неприличие Михаила Левитина

Светлана Аксенова-Штейнгруд, Балтийские сезоны, 2006, № 15, 1.08.2006
Все творчество Михаила Левитина — его спектакли, романы, повести, эссе — кажется мне беспрерывной полемикой с общеизвестным поэтическим призывом «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» И как это мог гений такое пожелать? Ведь любое остановленное мгновенье перестает быть прекрасным, потому что превращается в рутину, обыденность, банальность, то есть в нечто не живое. Левитин пытается сделать прямо противоположное — вернуть всем остановленным мгновеньям ускользающую красоту мимолетности, выловить в сумбуре и суете повседневной рутины дерзкое легкомыслие искусства, способное воскресить загубленную душу, осветить пустяки дивным, нездешним светом поэзии. Если под поэзией подразумевать не умение складно рифмовать, сочинять слова или мизансцены, а счастливую обреченность избранных чувствовать каждое прожитое мгновение, как первое. И последнее.… Потому что, как говорит один из его любимых героев (в жизни, прозе и театре) Александр Введенский, «кругом возможно Бог». Александру Введенскому посвящен роман «УБИЙЦЫ ВЫ ДУРАКИ». Конечно, кроме цитат-эпиграфов из Введенского нигде прямо не сказано, что прототип бессмертного Шурки — поэт-обэриут Введенский. Да это и не столь важно. А важен путь самого Шурки — из вечности, которая была до рождения, к вечности, которая будет длиться после смерти, с короткой остановкой под названием Жизнь, когда Шурка собственно и становится бессмертным. Потому что сочиняет не только свои стихи, но и всю свою жизнь как поэтический замысел, в котором все непредсказуемо, неожиданно, сумбурно, в котором можно быть свободным в жестких тисках власти, счастливым во всех испытаниях и бедах. Словом, позволить себе неслыханную (во все времена!) роскошь быть самим собой. А это и означает — стать бессмертным, осуществить то, ради чего тебя сотворил Бог. И тогда можно преодолеть страх, и зная, что через минуту убьют, продолжать сочинять: «Он улыбнулся: все равно жизнь так прекрасна, что ее не испортит ничто, даже смерть». И тогда можно написать пронзительные слова о жизни до рождения — там, в загадочной материнской утробе, написать так, что у меня, женщины, вынашивавшей детей, — мурашки по коже. Ведь мужчины лишены счастья — ощутить зарождение новой жизни, услышать первый толчок, биение сердца, чувствовать, как неведомый росток растет, преображается, превращается в человечка. Но все возможно, когда «кругом возможно Бог». Позволю себе небольшие цитаты: «С ним постоянно что-то происходило — он менялся. Невозможно было причинить ему зло, потому что он менялся, и ты уже не понимал — кому причиняешь зло, в кого целишь — в маленькую трепещущую мидию без панциря или в добродушного увальня-китенка. В стране без солнца он менялся так быстро, будто жил под солнцем».
Вот он, ключ к пониманию творчества Левитина: только когда постоянно растешь, меняешься, становишься неуязвимым. Если под неуязвимостью подразумевать не житейское и прочее благополучие, а, напротив, чуткость и ранимость души, способной противостоять всем застывающим догмам, всей жестокости и мерзости, которые, вслед за Пушкиным можно обозначить одним словом — чума. Последняя работа Левитина в театре (композиция и постановка) — «Пир во время ЧЧЧумы». В монологе перед премьерой, опубликованном на сайте в Интернете, Левитин говорит: «…у нас чума как жизнь и жизнь как чума.… Не то, чтобы мы в кошмаре, но мы в суете. И Пушкин создает возможность оказать сопротивление этой суете, дает урок владения собой в ситуации чумы…». Пушкин для Левитина, как и любой другой обожаемый им автор, — собеседник, современник. Более того — близкий человек, которым можно восхищаться, у которого можно учиться, благодаря которому можно учить других. Мимолетность луча, звука, жеста оживает в стихах, музыке, спектакле, когда ее снова и снова выпускают на волю, стирая «хрестоматийный глянец» времени. Да и само время в искусстве течет совсем по-иному, чем в жизни: прошлое обратимо и может легко поменяться местами с будущим, а в настоящем, если и есть что-то настоящее и реальное, так это нереальные, с точки зрения суетливой обыденности вещи. И потому можно устроить встречу двух любимцев — Пушкина и Введенского. В веселой толпе молодых людей в спектакле «Пир во время ЧЧЧумы» Пушкина напоминает нам актер Арсений Ковальский. И не только потому, что он уже появлялся в этом образе в другом спектакле, посвященном поэту, — «Изверг». Актер в обоих спектаклях похож на того Пушкина, которого поэт запечатлел сам в своих многочисленных рисунках. Курчавый, с тонким профилем, бакенбардами, насмешливой улыбкой, грустными глазами, легкой, летучей походкой, гений, шалопай, мудрец, ребенок… Художественный такт режиссера Левитина в том, что в обоих спектаклях перед актером не стоит задача сыграть роль Пушкина (да и возможно ли это?) Вместо роли — намек, эскиз, легкое прикосновение, но нам этого достаточно, чтобы узнать и откликнуться. Так же свободно и одновременно бережно поступает режиссер и с «Маленькими трагедиями» Пушкина. И поясняет в том же монологе: «Я не раздергиваю Пушкина на кусочки… Я показываю жизнестойкость пушкинских произведений — оставляю три строки, по которым вы абсолютно легко восстанавливаете
остальное». С другим Александром — Введенским — значительно труднее: его творчество, а тем более его внешность знакомы немногим. Они еще продолжают выплывать из небытия забвения, загубленные железной большевистской машиной гении ХХ века. К ним у писателя и режиссера Левитина давнее пристальное и пристрастное внимание, какое бывает у благодарного ученика к своим благородным учителям. (Но об этом — немного позднее.) Среди действующих лиц спектакля Введенский обозначен как «Человек с чемоданом». Народный артист России Владимир Шульга выходит на сцену как бы лишний, чужой на этом феерическом пиру, в котором Пушкин участвует вместе со своими героями. Неприметный, стеснительный человек, в затрапезном плаще, с деревянным чемоданом — совсем из другой жизни. Но вот он останавливается и начинает читать свою «Элегию». Читает тихо, но как мощно она звучит, как цепко проникает в сердца! И хочется запомнить строчки, летящие со сцены: «Цветок несчастья мы взрастили, мы нас самим себе простили». В эту мелодию вступает второй голос — Пушкина, звучит его «Телега жизни». Они слушают друг друга, два гения, знаменитый и забытый, и отвечают, отвечают, и это так естественно и органично, ведь оба стихотворения — о неумолимом времени. «А время гонит лошадей» — сокрушается юный и дерзкий Александр. «Пускай бренчит пустое стремя — сходить с ума не надо» — грустно утешает другой Александр, немолодой и усталый. Вот оно, чудное мгновение творчества, озаряющее жизнь, живое, не остановленное, не умирающее, летящее сквозь бездну времени и пространства, чтобы снова и снова «глаголом жечь сердца людей». И этим противостоять ненасытной чуме. Как противостоит чуме всепоглощающей зависти, которая пожирает Сальери, противостоит, даже не замечая, еще один юный и бесшабашный — Моцарт. И здесь актер Евгений Кулаков несколькими штрихами только слегка прикасается к образу Моцарта, но мы узнаем его. Вот молодые люди, в том числе Пушкин, поднимают Моцарта к роялю, который висит над сценой «вверх ногами». Висит высоко, но до клавиш можно дотянуться, расположившись на вытянутых руках друзей. И Моцарт, едва касаясь клавиш, воскрешает музыку. Звучит увертюра к «Женитьбе Фигаро», звучит долго, пока все участники пира-представления выходят на поклоны, пока сам Моцарт спускается на землю, а потом в нечто наподобие оркестровой ямы. Вот он исчезает, только рука дирижирует, вот остается один палец, парящий в такт музыке…
Режиссер определил жанр своего спектакля как трагическую эксцентрику. Ну да, говоря о Левитине, критики привычно употребляют слова — эксцентрика, клоунада, буффонада, экспрессия, подчеркивают (да он и сам не скрывает) его привязанность к обэриутам. Но все эти определения не дают полного представления о том, что происходит на самом деле. Левитин сформулировал свое кредо в одной из повестей: «Когда исчезнут инструкции, начнется искусство». Спектакли режиссера не укладываются в рамки течений и направлений, критический анализ не в состоянии передать их бешеный и одновременно хорошо выстроенный сумбур, их летучие мизансцены, перепады настроения, постоянно меняющуюся атмосферу — от яркого и грубого гротеска до тончайших лирических моментов. Это трудный режиссер, потому что не старается угодить зрителю, совпасть с модными веяниями или актуальными темами, принадлежать какой-то группе. В век тотальной стандартизации мышления, удобных и привычных ярлыков, схем, штампов, когда даже очередной модный эпатаж того или иного художника предсказуем и понятен, Левитин позволяет неслыханную дерзость «гулять сам по себе». Одних это раздражает, других восхищает, третьих озадачивает. В его спектаклях всегда есть воздух — и для актера, и для зрителя. И каждый может увидеть то, что ему близко. Или не увидеть. С его спектаклей некоторые уходят, даже не дождавшись антракта. Так в жизни перестают общаться люди, чуждые друг другу. Это естественно, всем мил не будешь. Если стараешься не фальшивить — ни в жизни, ни в искусстве, у тебя непременно появляются и обожатели, и недоброжелатели. Первые кричат «браво!» даже на спектаклях, идущих много лет, как на премьере. Они не торопятся в буфет во время антракта и в раздевалку в финале. Кстати, на многих спектаклях в антракте продолжается действо — в буфете, коридоре, актеры импровизируют, вступают в диалог, поясняют, шутят. Финалы у Левитина всегда выстроены точно и изящно, рассчитаны на долгие аплодисменты, долгие выходы актеров, где у каждого — свое место, свой рисунок. И зрители откликаются, бурно и благодарно, это — свои зрители, общающиеся со своим режиссером и своими актерами. А других Левитину не надо. Более того, от других, как это ни странно, он старается избавиться. И потому может выйти перед началом, например, «Белой овцы» по Даниилу Хармсу и сообщить, что смотреть его тяжело, да и вообще — это не совсем спектакль, так что у кого настрой развлечься, пусть лучше уходит. Эта искренность шокирует сильнее эпатажа. Поскольку эпатаж — хорошо продуманная тактика пижона, старающегося любыми путями привлечь внимание к себе, а откровенность — непристойное, на взгляд толпы, желание обнажить то, что обнажать не принято. Голые задницы (пардон!) сегодня ни в театре, ни в кино никого уже не шокируют, а вот обнаженный нерв, неприкрытая одеждами фальши душа — эту нагрузку выдерживают далеко не все. Ведь надо в ответ и свое сердце выцарапать откуда-то там из… Конечно, в каком-то смысле такая откровенность — и на сцене, и в литературе — тоже роль. Но это роль шута, говорящего правду, роль клоуна, пытающегося отвлечь людей от обыденности, жестокости, злобы и этим научить противостоять чуме. И разве можно упрекнуть Левитина в том, что он излишне экспрессивен, абсурден, эксцентричен, насмешлив или печален? Это искусство мы пытаемся запихнуть в рамки, а с жизнью, ее трагедиями, ее жестокостью, нежностью, непредсказуемостью, ее надеждами и обреченностью, ее бесконечными встречами и прощаниями ничего у нас не получается. И если определять главного учителя Левитина, то это — жизнь. А она до безобразия эклектична, в ней непристойное смешение стилей и жанров, в ней трагедия, комедия, драма, фарс, водевиль, клоунада, абсурд и прочее, и прочее — происходят одновременно и ежечасно со всеми и каждым. Только большинство это, как правило, не замечает, потому что существует как бы механически — в сутолоке буден, потасовок, тусовок и уже не принадлежит себе.… Еще не умер, но уже почти исчез. Левитин пытается, говоря словами Пастернака, «быть живым, живым и только, живым и только — до конца». И это ему удается, в одних вещах больше, в других меньше, но всегда заметно усилие — преодолеть чуму. И сделать это как бы полушутя, легко, играючи. Поэтому он имеет право заявить: «Мой театр — это я сам. Мои мысли, душевные переживания, проявления, которые я фиксирую».
Парадокс заключается в том, что, учась у жизни, искусство в то же время призвано не погрязнуть в ней, а преодолеть ее инерцию. «Над вымыслом слезами обольюсь» — признавался гений. Парадокс заключается в том, что, стремясь быть предельно правдивым, рождаешь «нас возвышающий обман». Парадокс заключается в том, что любые формулировки убивают живое чувство, что «мысль изреченная есть ложь», но не изреченная как бы и не существует вовсе. Парадокс заключается в том, что искусство не выше и не ниже жизни. Оно — не «вторая реальность», оно — сама жизнь, ее стержень, ее одухотворяющее начало. В повести «Плутодрама» режиссер говорит начинающему актеру: «Что мастерство? Несколько догадок, два-три приема, координация тела и души и стремление, стремление к полной свободе, которую никогда не даст вам жизнь, но в полной мере — театр». Ошарашенный актер спрашивает: «И вы от зрителя предлагаете освободиться?» И слышит ответ: «Ну, конечно же, дорогой мой, для чего иначе я приглашал бы вас в театр?» Парадокс заключается в том, что театр жить без зрителя не может, но должен, по Левитину, стремиться быть свободным от его прихотей, настроений и мнений. Не угождать, а угадать. Искусством можно и должно заниматься без оглядки на внешние обстоятельства, жажда самовыражения важнее внешнего успеха. «Наши лучшие спектакли были рассчитаны на нас самих, мы должны были насытиться ими сами, а то, что к столу подсело еще несколько человек — их дело».
В «Книге, написанной второпях», Левитин признается: «Театр существует порывами, догадками. Театр должен быть недопустимо безумен… Театр — это потоки хаоса, текущие по направлению к счастью, карнавальная лава, лава счастья, в которой мы уцелеем навеки». И там же - «Я готовлю актеров к незапланированному поступку. Их поведение нелогично, но увлекательно. Что их ведет? Причуды моей фантазии? Нет, судьба, неожиданно вспоровшая брюхо обстоятельств».
На его спектаклях сидишь в постоянном напряжении, причем, держит не сюжет, как, правило, фрагментарный, порой и вообще ускользающий, а мощная энергетика актерской игры, где явственно ощутимо присутствие режиссера, причем, не подавляющее актерскую личность, а поощряющее ее к самовыражению. Левитин убежден, что «в принципе пластика выходит из душевного состояния человека, она — внутренняя форма этого состояния». Поэтому в одном спектакле у разных актеров может быть совершенно разная пластика и разная манера игры, поскольку их личную органику режиссер не ломает, а напротив — подчеркивает. При этом разностильность — на грани эклектики, не отменяет, а странным образом укрепляет ансамбль. Такая режиссерская работа скорее похожа на дирижерскую, где дирижер, слыша партию каждого инструмента, объединяет эти разные мотивы и голоса в единое мощное звучание оркестра. Музыка в его спектаклях не бывает просто «музыкальным оформлением». Она органично вписана в партитуру мизансцен, она движет сюжет и является полноправным действующим лицом, а не фоном. Но еще важнее в его спектаклях слово. Он говорит об «ощущении собственной двуликости» и о том, что литература и театр — «вещи разные по природе — и по способу жить, и по способу работать» и даже признается, что «когда я почувствовал потребность в сосуществовании одного и другого, то возникла пропасть, непреодолимый ров в моих ощущениях». Те не менее, оба эти призвания не только не раздваивают личность, но делают ее ярче, богаче, неожиданнее. Для Левитина слово на сцене не менее важно, чем пластика, жест, а это очень редкое режиссерское качество, особенно в наше время. У него не случайно так много спектаклей, где текст является как бы основным действующим лицом, где произнесенная мысль, озвученное чувство диктуют пластику. Например, говоря о работе над спектаклем «Пир во время ЧЧЧумы» режиссер признается: «Есть здесь и эксперимент фонетического характера, когда актер строит роль, опираясь на звучание строки, слова, стиха, а не на психологии персонажа».
Вот и в спектакле «Суер-Выер» режиссера вместе с актерами ведет за собой блестящий текст Юрия Коваля, с его игрой словами, смыслами, подтекстами, с его юмором, то изысканно- искрометным, то грустно-философским. Отчаянная команда моряков- чудаков во главе с капитаном, сэром Суером-Выером, путешествует по мировому океану в поисках истины, попадая на разные острова и в разные переплеты. Кажется, что не выстроены, а сами собой, с импровизационной легкостью, радостно и свободно возникают такие единые в своем разностилье мизансцены, где насмешливая клоунада, пародийные интонации и жесткая сатира соседствуют с мягким лиризмом, где ловишь себя на том, что хохочешь до слез и неожиданно замираешь от восторга. Пересказать все это невозможно — надо смотреть. Чего стоит, например, выполненная с виртуозной, почти акробатической пластикой пантомима, иллюстрирующая мысль Коваля о том, что каждая буква русского алфавита имеет свою половую принадлежность и свой характер. Или эпизод, когда команда прибывает к ОСТРОВУ ПОСЛАННЫХ НА…и неожиданно обнаруживает себя рядом с обитателями этого Острова, потому что все посылают всех На… Левитин не боится казаться жестким до грубости и нежным до сентиментальности. Например, в сцене, когда старый фрегат «Лавр Георгиевич» приплывает на ОСТРОВ ТЕПЛЫХ ЩЕНКОВ, где живут щенки, которые «никогда не вырастают, никогда не достигают слова „собака“. Они остаются вечными, эти щенки». Актеры выносят щенков на сцену. И гладят, и шепчут что-то ласковое на ушко. Конечно, каждый год это будут уже другие щенки, но всегда — такие же теплые, настоящие, живые, трогательно глядящие огромными глазами в притихший от умиления зал. И эта очень натуральная сцена органично вписывается в спектакль с, казалось бы, совсем другой стилистикой — яркой эксцентрикой, откровенной условностью. Потому что, по мысли Левитина, и щенки, и музыка Моцарта, и стихи Пушкина или Введенского или Хармса, и проза Коваля, — все это живое и настоящее. И потому сочетается, рифмуется, уживается друг с другом.
В литературе, как и на сцене, Левитина интересуют персонажи с авантюрными поступками и нестандартными мыслями. Люди, живущие в переломные моменты истории, на стыке времен. Поэтому так много у него героев — из начала ХХ века. Тут нет прямых аллюзий и аналогий с веком ХХI. Просто в этой, в общем-то, условной смене столетий, установленной людьми для удобства, есть что-то мистическое, необъяснимое. Когда выползает наружу все самое-самое — и безобразное, и прекрасное, когда обостряются разговоры о конце света, происходят катаклизмы — в природе, обществе. И усиливается интерес к мистике, как к уходу от действительности. В последнем романе «Поганец Бах» («Октябрь», 2005, № 6) интеллигенты, образованные люди — композитор Феликс фон Вик, его жена Ольга и еще много разных довольно интеллектуальных людей попадают под влияние не очень образованного, неизвестно откуда взявшегося и куда исчезнувшего господина Пирумова, не то мага и экстрасенса, не то мистификатора и проходимца. Дело происходит в годы гражданской войны. Растерянные, обезумевшие от катастрофического обвала, разрухи, беспредела, хаоса люди нуждаются в утешении, ясности, опоре. И находят все это в господине Пирумове, парализовавшем их волю до такой степени, что они слепо подчиняются любым его приказам. Они бросают уютный дом, мать и следуют зачем-то в мифическую Персию, куда, конечно, никогда не попадут. Они едут, идут пешком, словно куклы за кукловодом — навстречу беде, попадая в переплеты, грозящие гибелью, сквозь гражданскую войну и разруху. В этом романе любимый Левитиным авантюрный сюжет многосложен и многопланов. Но герои — его свободные, обожаемые, непредсказуемые, прекрасные герои сменяются персонажами, заблудившимися в безвременьи. Автор сострадает, сочувствует бедолагам и одновременно иронизирует над ними — потерявшими волю, мягкотелыми, способными отречься от своих убеждений, самих себя и даже друг от друга. Феликс фон Вик еще замечает появившуюся «неопрятность души», но уже не в силах что-либо изменить. Тема уничтожения личности, превращения человека в слепого раба, а народ — в толпу становится более определенной и зловещей в эпизоде, когда господин Пирумов встречает своего давнего знакомого — «человека с трубкой». Левитин не называет его, но по нескольким точным деталям мы без труда узнаем молодого Сталина. «Хорошие у нас с тобой учителя были, — сказал человек с трубкой, подходя к господину Пирумову, — святые отцы хорошо учат. Они научили нас понимать людей». Но есть в этом романе и другой лейтмотив: жажда изменить свою полусонную механическую жизнь толкает разумных людей на неразумные поступки. Они мечтают обрести утраченный смысл бытия, вырваться из рамок обыденности, уйти от реального абсурда в абсурд иррациональный.
Однако человек, потерявший свободу, предавший самого себя, может предать других. Бывший раб легко становится диктатором. Спектакль «Азеф» посвящен и этой загадочной исторической фигуре, и теме предательства вообще. Художественное оформление — грубо сколоченный табурет и свисающие с потолка черные висельные фигуры, которые служат символом всех темных, тайных сил, прежде всего смерти, виселицы. Есть в них что-то Ку Клус Клановское, и одновременно это очень удобно с театральной точки зрения — за ними можно спрятаться и внезапно появиться, с ними можно поиграть, как играет Азеф в свои опасно смертельные игры. Подзаголовок спектакля «анатомический театр Азефа» наглядно иллюстрируется откровенно «анатомической» сценой, когда разгневанный Азеф врывается в кабинет шефа жандармов Рачковского и вырывает из его груди сердце — надутый баллончик. Правда, потом, перед уходом Азеф возвращает сердце Рачковского на место, как деталь туалета, скажем, бант или галстук. В анатомическом театре все можно препарировать, исследовать с холодным сердцем, точнее, вовсе без оного, ведь оно тоже — всего лишь деталь. В этом театре нет ни живых, ни мертвых, а люди — только куклы для экспериментов. Это — один из вариантов ответа на загадку реального Азефа, с его особой циничностью, изворотливой жестокостью. Начинается спектакль с куклы: мастерски выполненного двойника Азефа — зловещей и одновременно жалкой марионетки, которую кто-то невидимый дергает за нити, и она то появляется, то исчезает. Этих кукол-двойников Азефа — несколько, одну из них он препарирует на наших глазах, отрывая то ногу, то другие детали, бросая их в зал и слегка шокируя публику. Но образ двойного агента и двойного предателя Азефа задуман намного сложнее и интереснее. Автор пьесы и режиссер Михаил Левитин лишь задает вопросы, на которые нет однозначного ответа, лишь обозначает грани характера, не претендуя на окончательный диагноз. Азеф в исполнении заслуженного артиста России Юрия Беляева и циничен, и груб, и жесток, и…обаятелен. Он и палач, и жертва. Одновременно. Это особенно видно в одной из ключевых, на мой взгляд, сцен спектакля — встрече Азефа с его младшим братом Давидом (актер Евгений Кулаков). Чистый, наивный, трогательный мальчик из еврейского местечка, приехавший в Петербург, чтобы разыскать своего старшего брата, который стал большим человеком — инженером, а самое главное выбился в люди из черты оседлости, живет в Петербурге и на равных общается с важными господами. И он, Давид, хочет стать таким же, он мечтает строить корабли… Лиричная сцена, как будто … из другого спектакля из другой, несостоявшейся жизни. Азеф и с братом в начале так же жесток, осторожен, не сентиментален. Но лишь один незначительный жест в конце сцены — Азеф гладит Давида по голове, нет, даже не гладит, а слегка прикасается и тут же одергивает руку. Только на мгновение что-то меняется в этом жестком лице, появляется мягкость и человеческая тоска. Этот Давид — как несостоявшееся альтер-эго самого Азефа. Быть может, и он был таким когда-то. Но - не ожесточится ли его брат, не станет ли похожим на Азефа, выйдя из патриархального местечка, отказавшись от корней, от философской вековечной покорности, с которой его сородичи воспринимают все погромы, беды, обиды. Не в жажде ли мести всем погромам и погромщикам — истоки дьявольского характера Азефа? И это желание тайной, безграничной власти над жизнью и смертью других — не в униженности ли мальчишки из черты оседлости? Правда, среди тех, кого он цинично выдает, много его соплеменников, но он оправдывается тем, что посылает на смерть революционеров, а они — террористы, люди без национальности.
В стилистике спектакля — привычное для Левитина сочетание условности и психологизма, полярные решения образов. Если Бурцев (заслуженный артист России Геннадий Храпунков) очень натурален, даже как-то «по киношному» достоверен и убедителен, то образ Незнакомки решен в совсем иной театральной манере. Пластика заслуженной артистки России Ирины Богдановой намеренно гротескна, условна.
Проза писателя не живет отдельно от его режиссуры, а подчинена тем же законам и ритмам — собственного сердца. Это только технология разная: режиссер- профессия публичная и коллективная, писатель жаждет уединения. Но видение мира, чувства, ощущения — едины. «Мыло ежилось от дождя» или «Трава, слегка сутулясь от утреннего ветра, сверкала на солнце», — так может написать человек с цепким взглядом режиссера, ведь в театре нет неодушевленных предметов, реквизит — участник действа, а любое состояние психики, любую эмоцию можно передать только через конкретные детали. Акмеизм в этом смысле — самое театральное из всех литературных течений. Вот, например, вполне театральный жест Ахматовой, обозначающий степень крайнего волнения, смятения: «Я на правую руку надела перчатку с левой руки». Впрочем, сам Левитин считает себя приверженцем обэриутов. Но имеется в виду не только и не столько литературное течение, сколько способ жить. Можно сказать, что Левитин ставит спектакли и пишет книги, посвященные обэриутам, их творчеству. Но если точнее — он позволяет себе роскошь общения с друзьями. В предисловии к роману «Сплошное неприличие» он пишет о своем герое, режиссере и поэте Игоре Терентьеве:
«… там, в прошлом, я нашел брата». Эпиграф — строчки самого Терентьева: «Благословляю вселенским кукишем». Размах и характер заданы сразу. Интерес российских и западных театроведов, литературоведов, к Игорю Терентьеву, его творчеству, его жизни, сегодня растет. Какая странная, трагическая и счастливая судьба! Какой нелепый, безумный, свободный человек, чей режиссерский гений расцвел… на стройке Беломорканала, где он ставил свои спектакли- феерии с уголовниками, куда вначале попал в качестве зэка, а потом удрал еще раз — добровольно, вольно, из
не вольной Москвы, на просторы буйства и …свободы: «Они умели все: петь, играть на гармошке, гитаре, свистеть, танцевать с жаром, гиком, пуком…- Вы мой идеальный театр, — говорил Игорь. — Вы чудные». Непрофессионалы не научились штампам, уголовники не вписываются в рамки предвзятостей, заключенным нечего терять, и поэтому с ними можно было ставить что-то невероятное, искрометное, живое. Ведь и в обычном театре, где он работал недолго, Терентьев ставил так, что «вместе с ним менялись рисунок, смысл, все эти с сумасшедшей точностью вымеряемые в театре задачи, все эти концепции, устроенные с одной единственной целью — закабалить жизнь, заключить ее в раму замысла. А рамы никакой нет, есть сама жизнь, направление которой неизвестно ей самой…». Герои «Сплошного неприличия» — счастливы посреди нищеты, голода, разрухи, революционного беспредела. Они наивны и доверчивы настолько, что хамство и пошлость жизни не прилипают к ним. Они — эксцентричные дети, живущие фантазией, которая спасает в самых невероятных обстоятельствах. Как подмечает Эмилия, актриса и любовница Игоря: «Эксцентрик всегда о чем-то своем думает, жизнь ему свое, а он не замечает… Игорь говорил: человек ведет себя не соответственно обстоятельствам внешним, а по своим внутренним законам».
Герои Левитина (и он сам) пытаются вырваться из омертвевших рамок, стереотипов, и не столько «объять необъятное», сколько объединить не объединимое, как это и происходит в потоке жизни. В его эстетических и этических поисках нет ничего намеренного, напротив, это стремление к естественности, сбрасыванию масок, то есть… к эксцентричности, которая (по Левитину) «резкий внезапный свет, сбивающий с ног всякую глупость…. Я стараюсь выбить из-под актера все известные ему подпорки… Актер-эксцентрик соглашается на неизвестное, на шаг в темноту». Безжалостная пристальность внезапного света нужна не для того, чтобы разоблачить, уничтожить, а напротив — поддержать, помочь. «… Потом, художественно преломленная, она начинает способствовать состраданию, мы видим одиночество и беспомощность человека».
Так что же такое сплошное неприличие? Это — талант жить, любить, ненавидеть, открывать, ошибаться — на всю катушку. «Ему нравилось, ему нравилось под небом вечности на берегу канала, тянущегося неведомо куда, создавать вечное искусство. Это казалось ему стихами, движением, которое требовалось его надорванной душе и которое не давалось там, на свободе, где было столько идей и столько конкурентов, что ты начинал чувствовать себя, как в тюрьме». Это — строки из романа «Брат и благодетель», вышедшего в свет совсем недавно. Те, кто читал «Сплошное неприличие», узнают Игоря Терентьева, его жену Наташу, других действующих лиц. Однако в этом романе значительная часть повествования идет от лица Михаила Гудовича, Игоря с Наташей брата и благодетеля. Михаил в качестве сотрудника Чрезвычайной миссии Временного правительства попадает в Соединенные Штаты и застревает там на всю жизнь. Его внешне благополучная судьба, быть может, еще драматичней судьбы Игоря и Наташи. Он оторван от своей родины, укушенной «бешеной собакой большевизма», от бесконечно близких людей… Он спасает их от физической смерти, посылая доллары из Америки, но еще важнее их духовная связь — мистическая, непостижимая, в немом пространстве тех лет — без Интернета, телефонов и даже писем. «Все они — в плену у своей надежды», — думает Михаил, и нет ничего прекраснее и печальнее этого плена любви и надежды.
Вся проза Михаила Левитина в каком-то смысле автобиографична. Это очень личная, исповедальная проза, даже когда он пишет не о себе, детстве, родителях, возлюбленных, детях. Он выбирает в герои и собеседники близких людей и поступает с ними как режиссер и актер, проживая чужие жизни, как свою собственную, а от своей отрывая «куски души». Любовью спасаются от одиночества, но и одиночество освещает любовь, если под одиночеством понимать не духовное сиротство, а отдельность, индивидуальность каждого: «Настоящие открытия делаются в тишине твоей души, ты каждый день открываешь что-то новое о себе, плохое или хорошее, и никогда о людях, потому что мы несравнимы, между нами нет сходства, кроме сходства обстоятельств… когда мы поймем, что мощь человечества в этом ни на кого не похожем существовании каждого отдельного человека, что мы - мир, обреченный на непонимание, пока у нас не будет интереса и уважения к другому, наша человеческая интимная, подлинная история не состоится, не получится, просто рассыплется в прах». Ни на кого не похожее существование актера и его персонажа позволяют Левитину делать ни на кого не похожие спектакли. Думаю, он не может создать направление, воспитать учеников, разве что научить техническим навыкам профессии, поскольку научить быть им, то есть Михаилом Левитиным, невозможно. Впрочем, можно вдохновить другого на поиски самого себя, своей личности. Эрмитаж — это очень личный, исповедальный театр. Но фокус в том, что внутри режиссерской исповеди актерам даны прекрасные возможности на свою, индивидуальную.
«Белая овца. Спектакль-заклинание» — возвращение к Хармсу, спустя больше двух десятков лет после «Хармс! Чармс! Шардам! Или школа Клоунов». Левитин написал сценарий и поставил спектакль, сделанный из фрагментов нескольких произведений Хармса. Это и «Старуха», и «Елизавета Бам», и «Молитва о лени», и «Рассказ о Пронине и Ирине». Режиссер видит жизнь как постоянно меняющиеся картинки калейдоскопа и слышит ее как стихи и музыку. Ритм в его спектаклях играет настолько важную роль, что снова и снова напрашивается сравнение с дирижером. «Белая овца» — спектакль со сложной полифонической партитурой. Вот стремительный, тревожный, нарастающий темп, время, как вихрь, в котором мчится по серым, сырым улицам неприкаянный Он. Вот вокруг письменного стола кружат, назойливо диктуют ему строчки материализованные мысли — и Умная, и Глупая, и разные другие. Эти насмешливые метафорические мизансцены сменяет натуральный быт: герой приходит к постоянно резонерствующему соседу с бутылкой водки и сосисками, болтающимися в сетке. Сосед подкачивает и зажигает настоящую допотопную керосинку, она дымит, воняет керосином и подгорающими в кастрюле сосисками. Вот в квартире героя появляется Старуха с клюкой, в балахоне, закрывающем лицо и фигуру. И неожиданно падает замертво. Но разве смерть умирает? А в самом начале спектакля время стоит неподвижно. На сцене — Он, Она и тишина. Так тихо, так медленно, что, кажется, мы слышим, как бьются их сердца. Она (заслуженная артистка России Ирина Богданова) сидит спиной к зрительному залу и говорит расслабленно, о шелковых чулках, о пустяках. А мы слышим, как она думает о том, что Это сейчас с ними случится. Он (заслуженный артист России Юрий Беляев) — дрожащим голосом, о тех же чулках, ах, какие они шелковые! Говорит и осторожно приближается к ней, ползком, и т а к смотрит, и т а к о е нарастает физическое напряжение, такое страстное желание, такая жажда нежности в его голосе, что хочется закрыть глаза, чтобы не подглядывать за этой интимной сценой. А весь интим — только в атмосфере.… И вдруг резкий стук в дверь. Это 37 год, это из бездны ночи врываются люди в черном, чтобы забрать за несовершенное преступление. Через какое-то время сцена повторяется, развивается, как мелодия с вариациями, но с другим финалом — на этот раз стук в дверь — бесповоротный. Сама смерть пришла, чтобы убить любовь. Но любовь — в образе золотокудрого, голубоглазого ангелочка, будто сошедшего с китчевых открыток двадцатых годов, плывет по сцене. Нет, это не пародия, а - самоирония, такой сладкий, прелестный идеал, вызывающий только возвышенные чувства, без всякой эротики.. Но «ирония — щит, заслоняющий нежность». А нежность автор, то есть Хармс, то есть Левитин, испытывает к белой овце, которая иногда спускается на землю, блуждает в траве, но все равно — нездешняя:

над нами Бог в кругу святых
а выше белая овца
гуляет белая овца.

Выходишь после спектакля и думаешь: пока гуляет белая овца, пока звучит поэзия, жить не страшно. И умирать не стоит. И можно удержаться на краю бездны, зацепиться за это нереальное, невесомое, лишнее, уцелеть в словах, музыке, картинах. Но главное — в любви, без которой жизнь мертва. Все творчество Левитина пронизано любовью. Даже спектакли, казалось бы, совсем о другом, прямо противоположном. «Леокадия и десять бесстыдных сцен» (по А. Шницлеру), где все всем изменяют, а центральный персонаж — проститутка Леокадия. Она сама — участница первой бесстыдной сцены, а за всеми остальными (так задумано режиссером) наблюдает, с лукавой иронией отмечая, что респектабельные господа если чем-то и отличаются от нее, то только лицемерием. Однако чувства Леокадии значительно сложнее, что тонко и точно передает актриса Ирина Богданова. Занимаясь бесстыдным ремеслом, оказавшись на самом дне, она тоскует о любви, верности, преданности, которые не встретила в жизни. Вот Леокадия дает женщинам рецепт — как добиться мужчины, машины, квартиры и прочих житейских благ, а после паузы грустно добавляет: «Но любви не обещаю». И после взрывов смеха тишина наступает в зале. Левитин любит резкую смену настроений, внезапные переходы от веселой или беспощадной клоунады к лиричности, даже сентиментальности, а потом снова — к ироничному гротеску. Он как бы хочет встряхнуть нашу застоявшуюся в рутине и суете кровь. Это рискованно, но в большинстве случаев оправдано, так как создает глубину, объем, обостряет восприятие. 
Сюжет рассказа Габриэля Гарсиа Маркеса, по мотивам которого Левитин написал пьесу и поставил спектакль «Эрендира и ее бабка», — страшен. Это и реальная история, и притча. Это — Маркес, метафоричный мощный эпос которого Левитин бережно сохранил. У бабки ничего и никого нет, кроме внучки Эрендиры, мешка, где она хранит кости ее умерших сыновей и мужа, и дома, затерянного в безлюдных песках. Этот дом от внезапно вспыхнувшего пожара сгорает. И бабка, чтобы накопить деньги на новый, предлагает Эрендиру всем встречным мужчинам за пятьдесят песо… Замечателен дуэт двух актрис. Заслуженная артистка России Дарья Белоусова создает сильный неординарный характер. Ее бабке, быть может, восемьдесят, а, может, все сто, а, может, и тысячу лет. Она вне возраста, она вечная, эта бабка, верящая, что никогда не умрет. Она эгоистична, беспощадна и в то же время невероятно обаятельна. Ей, с ее здравым смыслом, чуждым рефлексии, совершенно ясно, что «работа» Эрендиры — единственный путь к их спасению. Ведь сама бабка, уже не в состоянии заработать. А внучка пусть потерпит, пусть отработает свой долг перед бабушкой, вырастившей ее. Роль Эрендиры исполняет дочь Михаила Левитина — Ольга Левитина. В начале спектакля мы видим прелестное, белокурое, голубоглазое, юное создание. Чистый и трогательный ребенок, не осознающий своей женственности. Она еще не проснулась, она спит. Эта метафорическая мысль изображена буквально: Эрендира убирает, стирает, приносит воду как бы в полусне, и на все приказы бабки сонным, ласковым, послушным голоском отвечает: «Сейчас, бабушка». Так же покорно, не понимая, выполняет приказ бабушки пойти и лечь с мужчиной. С первым, вторым, десятым, сотым…Мы видим только бесконечно раскачивающуюся черно-красную конструкцию, напоминающую цыганскую кибитку. Из нее после первого дня «работы» выходит в разорванном платье, шатаясь, словно пьяная, еле волоча широко расставленные ноги Эрендира. И удивленно, таким же тихим, детским и ласковым голоском, спрашивает: «Это и есть любовь, бабушка?» Эта сцена потрясает. Как и финальная. Эрендира, встретившая Улиса, узнавшая настоящую любовь, прикованная бабкой (чтобы не сбежала!) к цепи, ожесточенная, проснувшаяся, понявшая, наконец, ЧТО бабка с ней сотворила, делает свой выбор. Она не сбегает с освободившим ее Улисом, а возвращается в кибитку, подожженную им. Возвращается туда, где сгорает ее бабушка, где в огне, очищающем от грязи и мерзости, плавятся их жизни, их страдания, их мечты, их любовь — внучки и бабушки, странная, неразлучная, смертельная…
Любовь не только возвышает и окрыляет. Она приносит страдания. В рассказе «Псих и мелочевка» герой Левитина вспоминает об отце: «Ну не умел он притворяться, что любить приятно и не больно, любить постоянно больно, помнить всегда о другом — больно, потому что страх — вдруг что-нибудь случится?» Герой повести «Дурак дураком» лежит в больнице. Перед операцией он вспоминает о своих женщинах, своих родителях и на вопрос пришедшей брать у него интервью корреспондентки отвечает: «Каждому из нас любви отведено очень мало. Любовь ко мне вся хранилась у моего отца.… Если говорить современно, отец растлил меня любовью… Я не могу привести ни одного примера его доброты. Все было ею, вся моя жизнь». В «десяти рассказах об отце» Левитин уже не прячется за своих персонажей. Эти коротенькие рассказы полны милых, смешных деталей, написаны с той печальной нежностью, которая, как правило, просыпается после утраты родителей. «Только живи!» — просит отец сына. «Только живи!» — заклинает сын отца, которого нет…
В этой любви есть определенная, я бы сказала, еврейская, а если еще точнее — одесская специфика. Она, эта любовь, иногда бывает слишком навязчивой и шумной, самозабвенной до неделикатности, так как вызывает запоздалые угрызения у близких. 
Но этому есть причина. Как сказал Левитин в одном из своих интервью: «Наша нация, как никакая другая, тянет за собой свое прошлое. Другие забывают его и живут в прогрессе в полном удовольствии, а эти тянут за собой то, что им, может быть, еще и предстоит. Это ликующий и одновременно скорбный народ». «Уроки русского по Михаилу Жванецкому», как признается режиссер «очень еврейский спектакль, просто абсолютно». Однако зал, состоящий далеко не из одних евреев, сочувствует персонажам спектакля, грустит вместе с ними, смеется — с ними и над ними. Они трогательные, нелепые, крикливые, грубые, нежные, уродливые и прекрасные одновременно. «Еврейская душа проводит такую большую работу, что тело становится нелепым, а пластика — деформированной, — считает Левитин, — но они не некрасивые! Я помню эту пластику с детства. Я, честно говоря, только ее и помню». Это эксцентричный спектакль об эксцентричных людях. Но евреи — вообще народ эксцентричный, иначе как можно было выжить, если не смеяться над собой в горе и не плакать о себе в радости. Не случайно два самых эксцентричных и грустных комика двадцатого века — Чаплин и Райкин — евреи. Так что эксцентрика Левитина вполне органична, если помнить о корнях.
Это очень теплый, домашний спектакль о городе детства двух Михаилов — Жванецкого и Левитина, городе, которого сегодня уже нет. Потому что ушло, растаяло детство, ушла, уплыла в дальние страны или осталась лежать под могильными плитами одесская «мишпуха». А в этом спектакле все они еще в своей Одессе. Они без конца ругаются, мирятся, шумно собираются в дорогу — с насиженных мест, с привоза и лиманов, от цветущих акаций и каштанов, от Черного моря — по Черному морю — к другим морям и городам. Увозя в своем сердце любовь к своему единственному городу.
…«Дайте голый сюжет, в котором я не споткнусь о любовь» — неведомо кого просит Левитин. Но он лукавит. Он жаждет споткнуться о любовь, его герои каждый раз влюбляются, как в первый. Эмоциональный накал, волнение души, способность на безумные поступки — вот что отличает вечного Дон-Жуана от примитивного соблазнителя. Он любит, а не «занимается любовью». Но верен он только одной-единственной своей вечной возлюбленной — самой любви. Она может воплощаться во многих женщинах, она может быть очень земной, реальной, даже законной женой, или мимолетной попутчицей в самолете, но сигнал того, что это настоящее — «ледяной столбик восторга». «Я очень люблю эту девушку, — повторял он. А какую — не знал. Но любовь-то была!» В повести «Восторг и предчувствие движения» герой — человек творческий, представленный автором под прозвищем Не Согрешишь-Не покаешься, размышляет: «Была ли это великая любовь или только потребность великой любви?» Иногда эта потребность любви так и остается не реализованной, вернее, ее реализуют в творчестве. В повести — «Безумие моего друга Карло Колоди, создавшего куклу Буратино» перед нами старик, гений, с разносторонними дарованиями, необузданными страстями и сложной судьбой, где были и сума, и тюрьма, и многое другое, одержим этой всепоглощающей страстью к творчеству. Он достигает совершенства и понимает перед смертью «Раньше я подбирал крохи мира, теперь обладаю им полностью». В этой же повести — трогательная новелла о способности не только человека, но и «братьев наших меньших» к прекрасной любви и …к творчеству, к самовыражению. Дрессировщик не отправил старую отработавшую лошадь на бойню, ему удалось оставить ее в цирке. И ночью «…выбежала она, красивая, благоуханная, выбежала, когда все закончилось, когда никому не была нужна, но так выбежала, будто цирк был полон и будто знала, что где-то в темноте притаился он, ее учитель, ее кумир, ее мужчина, и наблюдает…она давала представление — на что способна лошадь ее породы и класса и на что способна любовь».
Сочинитель и создатель всего этого — коренастый, с бритым черепом (что совсем не мешает харизме и шарму), вполне респектабельный мужчина, недавно отметил свой шестидесятилетний юбилей. На свои годы он не тянет не только внешне. Похоже, он так и остался в душе дерзким одесским подростком, сочиняющим для дружков во дворе свой первый авантюрный роман о любви «Стерва». Похоже, он так и остался авантюристом и клоуном, играющим в свои недетские игры с детским энтузиазмом и азартом, прячущий свою грусть за легкостью и игрой, позволяющий себе признаться в повести «Еврейский Бог в Париже» (от имени лирического героя, разумеется): «Я не хочу страдать, мне надоело сочувствовать, я - самый легкий человек на свете, неужели никому не пригодится моя веселая жизнь?»
Пригодится, Михаил Захарович. Уже пригодилась. Всем нам…

Другие ссылки

2009

Уход как освобождение, Наталья Старосельская, Газета «Культура», № 50 (7713) 24 декабря 2009 — 13 января, 24.12.2009
Театр вспоминается как шум дождя, Ольга Романцова, «Газета», № 241, 22.12.2009
О нерасслышанном, Анна Гордеева, «Время новостей», № 226, 8.12.2009
The Secrets of a Director Unfold in 'Counselor', John Freedman, The Moscow Times, 3.12.2009
Михаил Левитин: «Женщины понимают легче», Анастасия Томская, Театрал, 1.12.2009
Михаил Левитин — писатель и режиссер, Телеканал «Культура»: Новости культуры, 2.10.2009
Театры России. Московский Эрмитаж, Элла Карахан, Голос России, 1.10.2009
«Скучная история» Театра «Эрмитаж». Михаил Левитин, Наталья Казьмина, Театральная афиша, 10.2009
Режиссер о режиссере, Варвара Вязовкина, Время новостей № 164, 9.09.2009
Александр Таиров в книге Михаила Левитина, Марина Тимашева, Радио Свобода, 3.09.2009
Левитин о Таирове, Марина Тимашева, Радио Свобода, 3.09.2009
Там чудеса!, Анастасия Ефремова, «Страстной бульвар», 1.09.2009
Капнист Капнисту рознь, Вера Копылова, «Московский Комсомолец», 1.09.2009
Про Таирова, про меня и про Мишу, Кама Гинкас, Рукопись, 09.2009
ГЕННАДИЙ ХРАПУНКОВ: Труднее воздуха ничего нет…, Вера Калмыкова, Газета «Культура», 2009, № 32 (7695) 20-26 августа, 20.08.2009
«Таиров» — новая книга Михаила Левитина, Телеканал «Культура»: Новости культуры, 4.08.2009
Книга сезона: «Таиров» Михаила Левитина в серии «ЖЗЛ», Павел Руднев, Частный корреспондент, 08.2009
Абсурд Карцева, Радио Свобода, 20.05.2009
Исторический анекдот с намеком, Любовь Лебедина, Трибуна, 14.05.2009
Unexpected 'Kapnist Round Trip' Is Pure Levitin, Джон Фридман, The Moscow Times, 7.05.2009
Драматургов — за Урал!, Светлана Хохрякова, Культура, № 21, 4.05.2009
Туда Капнист. А обратно?, Марина Токарева, Новая газета, 10.04.2009
Капнист туда и обратно, Елена Груева, Time Out Москва, 10.04.2009
Обратно «Эрмитаж», Мария Седых, Итоги № 14, 23.03.2009
Спектакль «Капнист туда и обратно», ТВ Канал Культура, 21.03.2009
«…но живого, а не мумию…», Вера Калмыкова, Для сайта театра Эрмитаж, 6.02.2009
Михаил ЛЕВИТИН: «Я занят только детством», Анна Горбашова, Профиль, № 3 (606), 2.02.2009

2008

Маяковский как образец фальсификации, Алексей Семенов, Городская газета. Псков. № 51 (231). 16-22.12.2008, 16.12.2008
Большие против маленьких, Александра Машукова, Ведомости № 42, 14.11.2008
Спят усталые игрушки, Анастасия Томская, Новые известия, 15.10.2008
Бедная родственница таланта, Наталия Каминская, Культура, 9.10.2008
Почему имя Николая Эрдмана вычеркнули из титров «Веселых ребят»?, Юрий Москаленко, Школа жизни: www.shkolazhizni.ru, 10.08.2008
Заявление об уходе, Валерий Семеновский, журнал «Театр» № 31, 05.2008
Чужой театр, Владимир Новиков, Из книги В. Новикова «Высоцкий». М. , Молодая гвардия (серия ЖЗЛ), 2008., 2008

2007

Навалился гегемон на одиночку, Наталия Каминская, Культура, 20.12.2007
Подмоченная Одесса, Алла Шендерова, Коммерсант, 12.12.2007
Лодки на приколе, Григорий Заславский, НГ, 10.12.2007
Как нарисовать птицу, Наталья Казьмина, Планета Красота, 1.12.2007
Его жизнь была полна отваги, Лев Додин, Виктор Гвоздицкий, Культура, 4.10.2007
В театре «Эрмитаж» открывается новый сезон, Павел Шейнин, Канал Культура — Новости культуры, 4.09.2007
С Гоголем на дружеской ноге, Дмитрий Морозов, Газета Культура, 23.08.2007
Красные табуреты на черной сцене, Александр Рапопорт, www.moscor.ru, 1.08.2007
Артист Роман Карцев: «Время шариковых не пройдет никогда», Веста Боровикова, Новые известия, 27.07.2007
Колесом по Гоголю, Коммерсант, 14.07.2007
К нам едет «Ревизор» и? поёт, Ася Шумилова, Вечерний Новосибирск, 12.07.2007
В Большом вспыхнет «Пламя Парижа», Мария Бабалова, Известия, 4.07.2007
Гоголь бы одобрил, Степан Звездин, Известия, 29.06.2007
Владимир Дашкевич: «Большой оперный футбол», Сергей Самойленко, Континент Сибирь, 29.06.2007
Достоевский. И немножко нервно, Юлия Позднякова, Культура Сибири, 18.06.2007
Театр «Эрмитаж». Пам-па-пам. Хармс! Чармс! Шардам!, Юлия Позднякова, Культура Сибири, 14.06.2007
Театр «Эрмитаж». ЭТО было!, Елена Меркурьева, Культура Сибири, 13.06.2007
Театр «Эрмитаж». Утренние мысли о ЧЧЧуме, Алена Аксенова, Культура Сибири, 9.06.2007
Театр, ОБЭРИУваемый страстями, Ведомости Новосибирского областного совета депутатов, 8.06.2007
Передвижной «Эрмитаж», Сергей Самойленко, Континент Сибирь, 8.06.2007
Маленькие радости, Ирина Алпатова, Культура, 7.06.2007
«Коллекционный» авангард «Эрмитажа», Вечерний Новосибирск, 6.06.2007
Театр как его двойник, Марина Токарева, Московские новости, 25.05.2007
Последнее слово, Елена Губайдуллина, Независимая газета, 23.05.2007
Памяти Виктора Гвоздицкого, Григорий Заславский, Независимая газета, 23.05.2007
Умер Виктор Гвоздицкий, Алена Солнцева, Время новостей, 22.05.2007
Артист-парадоксалист, Роман Должанский, Коммерсант, 22.05.2007
Играл как дышал, Ирина Корнеева, Российская газета, 22.05.2007
Умер Виктор Гвоздицкий, Марина Райкина, Московский комсомолец, 22.05.2007
Невосполнимый Парадоксалист, Глеб Ситковский, Газета, 22.05.2007
Умер Виктор Гвоздицкий, Вечерняя Москва, 20.05.2007
Уединенье с «Эрмитажем», Ведомости Новосибирского областного совета депутатов, 18.05.2007
ОБЭРИУ XXI века, Рина Каганова, Культура Сибири, 1.05.2007
Ночной полет с Андреем Максимовым, Андрей Максимов, ТВ Ночной полет, 29.04.2007
Лови момент, Александра Машукова, Газета Культура № 16, 26.04.2007
К юбилею спектакля «Хармс! Чармс» Шардам", Александр Плетнев, Радио Свобода. Российский час, 19.04.2007
Летят по небу шарики…, Юрий Луговской, Жуковские вести, 18.04.2007
«Тесней наш верный круг составим. ..», Евгения Тропп, Газета Экран и сцена, 1.03.2007
Театр начинается с Пушкина, Городская газета для жителей Пскова, 14.02.2007
Хлестаков и Чонкин встретятся в Новосибирске, Светлана Сучкова, Ведомости Новосибирского областного совета депутатов, 2.02.2007
Русская песня, Анастасия Ефремова, Иные берега, 1.02.2007
Режиссер из Черноморска, Юлия Ларина, Огонек, 15.01.2007
Записки на полях трех программок, Наталья Сажина, Империя света, 10.01.2007
Маяковский, любовь и немного пустоты, Григорий Аросев, Страстной бульвар, 1.01.2007
Вне грамматики, Наталья Казьмина, Театр, № 1, 2007, 01.2007
«Домашний» театр Владимира Полякова, Марк Захаров, Из книги Марка Захарова «Театр без вранья». М. , Актерская книга, 2007, 2007

2006

О сущности любви, Вера Павлова, TimeOut Москва, 11.12.2006
Не виноватая я, он сам пришел!, Наталия Каминская, Газета Культура, 6.12.2006
«Лиловый дым», Анна Баскакова, Агентство Еврейских Новостей, 4.12.2006
Актриса ушла под аплодисменты навсегда, Юлия Таратута, Коммерсант, 1.12.2006
Ей шло это имя — Любовь, Иосиф Райхельгауз, Московские новости, 1.12.2006
«Я жить хочу!», Ян Смирницкий, Московский Комсомолец, 1.12.2006
Наедине с Богом, Татьяна Хорошилова, Российская газета, 1.12.2006
Последнее танго, Татьяна Хорошилова, Российская газета, 1.12.2006
Ушла Любовь Полищук, Лариса Малюкова, Новая газета, 30.11.2006
Идеальная женщина, Валерий Кичин, Российская газета, 29.11.2006
Ее называли каскадером в юбке, Михаил Антонов, Сергей Бирюков, Любовь Лебедина, Труд, 29.11.2006
Она боролась до последнего, Вера Щирова, Новые известия, 29.11.2006
Умерла Любовь Полищук, Екатерина Барабаш, Независимая газета, 29.11.2006
Умерла Любовь Полищук, Отдел культуры, Время новостей, 29.11.2006
Прекрасная клоунесса, Алла Шендерова, Коммерсант, 29.11.2006
Любовь Полищук скончалась от тяжелой болезни, Тамара Калинина, Утро.ру, 28.11.2006
Умерла Любовь Полищук, Юлия Грохлина, Взгляд (vz.ru), 28.11.2006
Памяти Любови Полищук, Любовь Чижова, Радио «Свобода», 28.11.2006
Актриса, умевшая хулиганить, Артем Костин, Известия, 28.11.2006
Несоветское лицо, Юлия Штутина, Лента.ру, 28.11.2006
Переборщили с любовью, Евгения Шмелева, Новые известия, 28.11.2006
Увидеть Рому и умереть!, Евгения Ульченко, Аргументы и время, 22.11.2006
Половой вопрос всегда ребром, Константин Рылёв, Новая газета, 20.11.2006
«Маяковского я хотел ставить всю жизнь», Ирина Волкова, Газета Культура, 16.11.2006
В области сердца, Елена Сизенко, Итоги, 13.11.2006
Счастливый случай Веры Глаголевой, Елена Владимирова, Русский курьер, 13.11.2006
Михаил ЛЕВИТИН в эфире Радио «Культура», Марина Багдасарян, Радио Культура, рубрика ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, 10.11.2006
Владимир Владимирович и черный пиар, Юлия Черникова, Утро.Ру, 9.11.2006
Маяковский как стиль любви: премьера театра «Эрмитаж», Анастасия Томская, Газета «Труд», 7.11.2006
Из Интернета — О спектакле по Маяковскому, Интернет, живые журналы, сайт театра, 31.10.2006
О сущности любви, Weekend.ru, 29.10.2006
Человеческая трагедия непонимания, Алла Зусман, Для сайта театра «Эрмитаж», 27.10.2006
Маяковский возвращается на театральные подмостки, Марина Перелешина, Радио МАЯК FM, 26.10.2006
Маяковский возвращается на театральные подмостки, Марина Перелешина, МАЯК FM «Культурный ответ», 26.10.2006
Сегодня на «Худсовете», Телеканал Культура, 24.10.2006
Маяковского я хотел ставить всю жизнь..., Михаил Левитин, Специально для сайта театра Эрмитаж, 1.10.2006
Маяковский, Гофман, Ким..., Анна Гордеева, Время новостей, 16.08.2006
Ольга Левитина: «Дело актера — быть хорошим инструментом», Павел Подкладов, Газета «Культура», 2.08.2006
Сплошное неприличие Михаила Левитина, Светлана Аксенова-Штейнгруд, Балтийские сезоны, 2006, № 15, 1.08.2006
Автограф Давида Боровского, Ольга Астахова, Полит. ру, 11.04.2006
Памяти Давида Боровского, Григорий Заславский, Независимая газета, 10.04.2006
На смерть Давида Боровского, Александр Соколянский, Время новостей, 10.04.2006
Умер самый сценный художник, Марина Райкина, Московский Комсомолец, 8.04.2006
Молчаливое свидетельство, Елена Груева, Ваш досуг, 7.04.2006
Памяти Давида Боровского, Павел Руднев, Взгляд, 7.04.2006
Молчание принцесс, Итоги, 27.03.2006
Молчи — сойдешь за идиотку, Леонид Гвоздев, Московская правда, 24.03.2006
Офелия гибла и ела, Глеб Ситковский, Газета, 24.03.2006
В одном дворовом королевстве, Александра Машукова, Ведомости, 23.03.2006
Выйти замуж по-королевски, Арина Миронова, Ваш досуг, 10.03.2006
Богоискатель между печкой о шкафом, Елена Дьякова, Новая газета, 20.02.2006
Гроссман с нами, Александр Рапопорт, Лехаим, 1.02.2006
ЧЧЧума на оба ваши века, Наталия Каминская, Газета Культура, 11.01.2006
«Координатор»: впечатления зрителя, Сергеев Николай, fatal_exception's blog, 3.01.2006
«Мы ничего не ищем, но зато многое находим. ..», Вера Калмыкова, Всемирные Одесские новости № 1, 1.01.2006

2005

100 лет назад родился Даниил Хармс, Гуля Балтаева, Телеканал Россия, 30.12.2005
Изверг, Валерий Семеновский, Театр, 30.12.2005
…Не совсем один, Ирина Скуридина, Театр, 30.12.2005
Остров Левитина, Ирина Скуридина, Театр, 30.12.2005
Левитин Михаил на «Худсовете», Нара Ширалиева, Телеканал Культура, 27.12.2005
Хочу только веселья, Александра Лаврова, Российская газета, 27.12.2005
Человек на все времена, Виктория Лепко, Сайт театра, 27.12.2005
К юбилею Михаила Левитина, Павел Подкладов, Радио «Свобода», 22.12.2005
Жизнь без единой купюры, газета Еврейское слово, 21.12.2005
Веселиться и пить вино, Радио Маяк, 19.12.2005
Преодоление чумы, Наталья Николаева, Литературная Россия, 16.12.2005
Хармс строже Введенского, Кирилл Решетников, газета Газета, 16.12.2005
Театр во время чумы, Алена Данилова, Взгляд.ру, 12.12.2005
Книга с золотым обрезом, Анастасия Томская, Театральные новые известия, 6.12.2005
Посланные на…, Лев Аннинский, Газета Культура, 30.11.2005
Пир во время ЧЧЧумы. Фрагменты, Анна Гордеева, Таймаут, 21.11.2005
Домашние игры призраков, Анна Гордеева, Время Новостей, 18.11.2005
Зарекайся от чумы, Марина Давыдова, Время новостей, 18.11.2005
Чччума в Каретном Ряду, Игорь Шевелев, Российская газета, 16.11.2005
Кто он, «координатор»?.., газета «Москвичка», 3.11.2005
«Когда одна строка из фельетона была страшнее сотен папирос…», Александр Каневский, Газета «Культура», 2005, № 41 (7500) 20-26 октября, 20.10.2005
Я очень люблю, чтобы меня удивили, Алехандра Гутьеррес, Ирина Волкова, 12.10.2005
«Эрмитаж» жив!, Гордон Марина, «Алеф», 29.09.2005
Письма из Америки. Дорога в Эквадор, Петр Кудряшов, Интернет-письма, 22.09.2005
Письма из Америки 2, Петр Кудряшов, Интернет переписка, 18.09.2005
Письма из Америки, Петр Кудряшов, Интернет переписка, 14.09.2005
Открытие сезона театра «Эрмитаж», Телеканал «Культура», 10.08.2005
Профессия — композитор, Марина Воинова, журнал «Трибуна современной музыки», 1.08.2005
Михаил Левитин Я — одессит, Михаил Левитин, Ирина Волкова, журнал Октябрь, 1.08.2005
Деликатный театр. Жизнь и судьба, Наталья Казьмина, Газета «Дом Актера», 1.06.2005
Смотреть в глаза невыносимо, Григорий Заславский, Независимая газета, 27.05.2005
Звук лопнувшей струны, Алена Данилова, газета Культура, 26.05.2005
«Мои необычные странные личности», Михаил Левитин, Интернет-портал Культура, 25.05.2005
По мотивам Василия Гроссмана, Анна Татаринова, Интернет Агентство Культурной информации, 19.05.2005
На выдохе, Итоги, 17.05.2005
А может, «заигрались»?, Любовь Лебедина, Труд, 11.05.2005
Я - Гомбрович!, Портал «Музеи России» — Новости музеев, 23.03.2005
Михаил ЛЕВИТИН в эфире Радио «Культура», Радио Культура — «Действующие лица», 18.03.2005
Михаил Левитин в эфире Радио «Культура», Марина Багдасарян, Радио Культура, 15.02.2005
В студии Михаил Левитин, Радиостанция Свобода, 13.02.2005
Театр начинается с недвижимости, Елена Дьякова, Новая газета, 7.02.2005
«Изверг» ошеломил Псков!, Псковская Лента Новостей, 7.02.2005
Театральная рулетка, Новая газета, 3.02.2005
«Мы тебя пришьем!», Дмитрий Савостин, Вечерняя Москва, 3.02.2005

2004

Кто такой Гомбрович?, Чеслав Милош, «Иностранная литература» 2004, № 12, 12.2004
Витольд Гомбрович. «Дневник 1957-1961», Пьер Паоло Пазолини, «Иностранная литература» 2004, № 12, 12.2004
Октябрьские тезисы, Юлия Рахаева, Вечерняя Москва, 3.11.2004
Какого рода буква «ю»?, Полина Бардина, Досуг и развлечения, 11.2004
К столетию со дня рождения Витольда Гомбровича, Борис Дубин, «Новая Польша», 11-2004, 11.2004
Остров полифонического отпада, Татьяна Бек, НГ Экслибрис, 28.10.2004
Михаил Левитин в прямом эфире радиостанции «Эхо Москвы», Ксения Ларина, Радиостанция «Эхо Москвы», передача «Дифирамб», 9.10.2004
Щенячий воcторг, Алла Астахова, Время новостей, 5.10.2004
Гимн идиотизму, или Поминки по сатире, Григорий Заславский, «Театральное дело Григория Заславского», 13.05.2004
В шоу только мальчики, Марина Райкина, «Московский комсомолец», 23.04.2004
Испытание поэзии Полетикой, Лев Аннинский, «Культура», 4.03.2004
Анекдот навыворот или «Изверг» в «Эрмитаже», Вера Калмыкова, Театральный курьер, 1.02.2004
Быть знаменитой некрасиво, Наталия Каминская, «Культура», 22.01.2004
В Эрмитаже пьют вино и спасают красоток, Марина Райкина, Московский Комсомолец, 6.01.2004
Драматургические игры режиссера Михаила Левитина, Геннадий Демин, Театральная жизнь, 2004, № 3, С. 55-56, 2004

2003

Человек-театр в собственной прозе, Игорь Шевелев, НГ-Экслибрис, 30.10.2003
Золотой горн предательства, Алексей Зверев, Газета Культура, 4.06.2003
Рабы Азефа, Наталья Казьмина, Газета «Дом Актера», 1.06.2003
Мелкий бес и его двойник, Елена Дьякова, Новая газета, 19.05.2003
Есть несколько Любшиных, Артур Соломонов, Газета, 7.04.2003
Вечный Каин, Алексей Филиппов, «Известия», 6.04.2003
Михаил Левитин. Мотивчик, Наталья Казьмина, Театр, 04.2003
Азеф в «Эрмитаже», Наталья Уварова, Независимая газета, 28.03.2003
Интервью с Наталией Мордкович, Журнал «Большой Вашингтон», 1.03.2003
Дантес и другие, Игорь Шевелев, god.dvoinik.ru, 2003
Письмо Солопову, Виктор Гвоздицкий, Театральная жизнь, 2003, № 6, С. 49-51, 2003

2002

На рандеву с Азефом, Игорь Шевелев, Время МН, 21.12.2002
Ставки больше, чем жизнь, С. Овчинникова, «Культура », № 49, 5.12.2002
Пощечины достались зрителям, Марина Шимадина, Коммерсантъ, 5.11.2002
Настоящий Гвоздицкий, Григорий Заславский, Независимая газета, 5.11.2002
Тот и другие, Александр Соколянский, Время Новостей, 5.11.2002
Закрытый актер Виктор Гвоздицкий, Алена Карась, Ваш досуг, 22.10.2002
В театре надо быть смиренным…, Александр Строганов, Век, 18.10.2002
Эпизоды из жизни актера Гвоздицкого, Алла Михалёва, Литературная газета, 9.10.2002
Браво, Гвоздицкий, браво!, Екатерина Васильева, Газета, 30.09.2002
Виктор Гвоздицкий: Вот это я люблю…, Артур Соломонов, Газета, 30.09.2002
Виктор Гвоздицкий: Наша профессия эфемерна, Алексей Филиппов, Известия, 24.09.2002
Артист и его двойник, Ирина Алпатова, Культура, 19.09.2002
Новый старый стиль, Григорий Заславский, Независимая газета, 10.09.2002
Интерактивные песни западных славян, Наталия Каминская, Культура, 25.04.2002
Мальчики направо, девочки налево, Алексей Филиппов, Известия, 23.04.2002
Любовь Полищук. Мечта поэта, Ирина Чичикова, Интернет портал Пассаж Одесса, 1.01.2002
Геннадию Храпункову ПОСВЯЩАЕТСЯ. .., Валерия Селиванова, Театральная жизнь, 2002, № 4, С. 20-22, 2002
Любовь Полищук, Наталья Казьмина, В книге «Звезды столичной сцены», АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2002
Актер, не принадлежный никому, Наталья Казьмина, 2002

2001

Вы - одесситы, Мишки!, Наталья Старосельская, Газета Культура, 20.12.2001
«Впечатления недели», «Общая газета» № 50, 13.12.2001
Любовь Полищук: разговор без купюр, Алла Боссарт, Вечерняя Москва, 25.07.2001
«Четыре минуты с театром», Ксения Ларина, «Эхо Москвы», 26.03.2001
Игры, в которые играют люди, Елена Павликова, ПИТЕРbook, № 3, март 2001, 03.2001
Красное и черное, или Монумент падшим ангелам, Елена Дьякова, Новая газета, 25.01.2001
Как сфотографировать Бога, Наталия Каминская, ” Культура" № 2, 18.01.2001
Николай Робертович Эрдман, Юрий Любимов, Рассказы старого трепача, 2001
Зиновий Высоковский: «Как Райкин от жены сбежал», Александр Мельман, «МК». Sem 40. Центральный Еврейский ресурс — http://www.sem40.ru, 2001

2000

Раз, два, три — что-то произошло, Марина Давыдова, Время новостей, 13.11.2000
Рассказ об одном заклинании, Алексей Филиппов, Известия, 1.11.2000
Карманные часы в портретной раме, Наталья Старосельская, газета Культура, 1.11.2000
Второй сорт смеха — лучше, Екатерина Васенина, Новая газета, 28.10.2000
«Белая овца». Возвращение Хармса в «Эрмитаж», Ксения Ларина, Эхо Москвы, 15.10.2000
Порно с изнанки, Андрей Румянцев, НГ Ex libris, 2000-10-12, 12.10.2000
Возвращение к будущему Хармсу, Независимая газета, 22.09.2000
«Зачем эти страдания» и «Давайте жить дружно!», Алена Данилова, Екатерина Варченко, Театральная жизнь, 2000, № 8, Рубрика [Наши дебютанты], С. 37-44, 2000
«Интим» в «Эрмитаже», Мария Сперанская, «МК- бульвар», № 12, 2000