Монолог об авторе монологов

Михаил Левитин, Чужой спектакль М. , 1982, 1.09.1982
Прежде чем я его увидел, он успел очень много вокруг меня нашуметь! Как же это на него похоже!
Попросил Аркадия Райкина прийти на «Мокинпотта», а сам спектакля не смотрел — только слышал о нем!
Слухи, слухи… Вера в них у Михаила Жванецкого необычайная. Тем более если слухи о чудесах,- существование чудес где-то неподалеку от себя он постоянно ощу?щает. Где-то ходят самые красивые, недоступные ему женщины, живут самые счастливые люди — увидеть бы! — выступают артисты, чей успех несравнимо больше его собственного успеха.
Жванецкий любит суетиться. Это понятно тем, кто родился в Одессе. Там суетящийся человек не отпугивает, наоборот, привлекает внимание, обрастает события?ми и людьми. Жванецкий перемещается.
Он меняет города, попадает на своей машине в до?рожные передряги — сталкивается, переворачивается, за?стревает в снегу, на поляне…
Помощь ему не нужна. Мало того, каждая дорожная неприятность — в радость. Тогда он может чувствовать себя хозяином машины, специалистом, человеком с дипломом Технического вуза, и он, весь в хлопотах автомобильного ремонта, убеждается в своей инженерной грамотности и заодно в том, что ничего в психологии тех, Шину чинит, не изменилось…
Морока, морока, морока… Знаете ли вы, что такое «морока», то есть повседневные хлопоты? Знаете, сколько небольших, но важных поступков должен совершить человек за день? Что я говорю — в минуту!
И Жванецкий совершает.
Между тем он человек праздный. Понаблюдайте, как он заказывает обед в хорошем ресторане и глаза его лукаво и предвкушающее скользят по меню; ручки — в это время его сильные лапы действительно кажутся «ручками» — так вот, эти самые ручки дирижируют невидимым оркестром, когда он произносит названия блюд, губы становятся мягкими, голос — воркующим и нежным.
После обеда, где нас всего лишь двое, на столе остается половина заказанного, а он удовлетворен — потому что лучшее в этом ресторане «выявил» и мог бы съесть, если бы мог!
На премьере своей пьесы он перебегает от одного знакомого зрителя к другому, тасует мнения, теряет свое нос и под конец уже не знает, как относиться к постановщику спектакля и вообще что здесь происходит?!
Хобби Жванецкого — сомнения. 
Он подвергает сомнению все, что имеет к нему отношение, — долговечность удачи, здоровье и, конечно же, наличие собственного таланта.
Единственное, в чем он не сомневается,- это в дру?зьях.
Друзей у него немного, больше поклонников, но у него очень хорошие друзья, и мне кажется, он не расстается с ними внутренне.
Еще он очень любит свою маму.
Что можно об этом написать? Во многих монологах, сценах, написанных совсем о другом и по другому поводу, он успевает переброситься с ней несколькими ласковыми фразами.
Это самый неопределенный и самый цельный человек из всех мною встреченных в жизни.
Мне кажется, в свое время я сделал все, чтобы потерять его доверие, и с тех пор пытаюсь «перемотать» линию наших отношений в обратную сторону…
Несколько лет назад, в Одессе, летом я репетировал в Театре миниатюр первый мой спектакль по произведениям Жванецкого. В центре спектакля, конечно же, были Карцев и Ильченко. Это была попытка обнаружить внутренние связи между монологами и сценами Жванецкого не объединить внешним ходом, а добиться процесса органического перехода одной сцены в другую. Я был безмерно богат, я располагал толщенной папкой его произведений, всей полнотой власти, был первым режиссером этого писателя и этих артистов. Репетиции шли счастливо. Мы любовались друг другом, своими догадками, мы обнаружили фантастическую сторону во внешне буднич?ных драматургических ситуациях, автором предложен?ных.
Сам автор, сидя в зале, был поражен: какой масштаб внутреннего существования, оказывается, скрыт в его произведениях!
Но я подозреваю, больше всего беспокоило Жванец?кого, не будет ли утрачен юмор…
Он сидел в зале, размышлял, ему очень нравилось, что я принимаю решения сам, потому что Жванецкий не любит принимать решений. 
А потом юмор действительно иссяк. Но не на сцене, а в режиссере спектакля.
Шли по городу слухи об эпидемии кишечно-желудочных заболеваний, и я страшно испугался умереть раньше времени.
Я смотрел на безупречно выглядящих Карцева и Ильченко и… безумно жалел себя. До сих пор помню мизансцену, дальше которой работа отказывалась идти: Карцев сидит, уткнувшись в «профиль» Ильченко.
Так вот, я слушал самый смешной из всех возможных текстов, смотрел на самых смешных артистов… глазами, полными слез.
Ребята интеллигентно оценили мою панику и отпустили восвояси, договорившись, что скоро приедут репетировать в Москву.
Жванецкий узнал позже о моем побеге и, говорят, страшно разгневался.
Он зарекся общаться со мной когда-либо, он назвал мое поведение невозможным, предательским. Он сказал тогда: «Миша взял на душу жуткий грех перед ребятами, передо мной». Он оказался прав. После этого малодушного поступка в моей творческой жизни начались серьезные трудности, и я связываю их с побегом из Одессы.
Если бы я знал, что владело Жванецким в те дни, как обжигал он хлеб, как прекратил общение с кем-либо, в волнении жил, руки бегал мыть беспрестанно. Но не уехал. Жванецкий вообще мужественный человек.
В своем творчестве он открыт беспредельно. Как это необычно — исповедь юмориста, сатирика! Жванецкий смешит своей неожиданной, неоправданной откровенностью. Каждый возникший в нем комплекс, каждое сомнение он подвергает наказанию зрительским смехом. Да и об этой нашей истории он написал прекрасную сцену, которую я поставил через несколько лет с теми же артистами.
«В Одессе — эпидемия. Я не хочу и не готов. Я люблю, когда в животе все хорошо. Тонкая оболочка из ребер и кожи должна отделять что-то от чего-то. Череп для этого не подходит. Он все пропускает. Туда и оттуда. А я говорю о животе. Прислушиваюсь к нему. Он работает, я - нет…»
Впервые в жизни переписывал от руки текст Жванецкого и в ту минуту почувствовал его трепетность и страстную, всегда юную силу.
«Я никогда не буду ни красивым, ни знаменитым. Меня никогда не полюбит Мишель Мерсье. И в молодые годы я не буду жить в Париже…».
Нет, все-таки редкое сочетание трепетности и юмора!
К Жванецкому замечательно относился покойный А. Вампилов, внешне они были не сочетаемы, но какая-то, я бы сказал, целомудренная честность и великое чувство юмора их объединяли.
Одно только не нравилось Вампилову — выступлении Жванецкого с эстрады.
«Ты стоишь перед ними, а потом кланяешься, как официант!» — говорил он.
Жванецкому эти выступления необходимы, признание пришло к нему так поздно, что в успех он не верит, пока лично в нем не убедится.
Я не знаю писателя, которому так часто хотелось бы слышать: «Пиши, пиши, ты нам нужен, нужен…»
Жванецкого-писателя раскрепощает успех Жванецкого-артиста. Совсем недавно я обнаружил секрет его огромной неуверенности в себе.
Для Жванецкого так естественно делать то, что он делает, писать, как он пишет, что особого значения свое деятельности он не придает. До недавнего времени он не знал, что уже давно стал писателем и принимает участие в создании литературы.
Пришедший в литературу поздно, он всей предшествующей жизнью убедился в существовании целого ряда реальных профессий: он грамотный инженер, прекрасный водитель, ему доступен материальный мир вещей.
Жванецкий сомневался в материальности и силе юмора, в том, что у него есть профессия. 
«А если юмор исчезнет? — думает он.- Чем я тогда буду заниматься?»
И я, убежденный в том, что понадобится еще немного лет и признание юмориста, исполнителя собственных монологов М. Жванецкого сменится подлинным признанием Жванецкого-писателя, говорю ему: «А ты представь себе, сколько талантливых людей занималось до тебя твоим делом, как они верили в силу свою и предназначение, бедствовали и страдали, вообрази себя только в одном ряду с этими людьми и тогда уже решай — профессия „писатель” или нет?»

Другие ссылки

1989

Вечера с московским «Эрмитажем», Марина Дмитревская, «Ленинградская правда», 1.05.1989
«Черновики, варианты, программы», Елена Алексеева, «Вечерний Ленинград», 27.04.1989

1988


1987

Много мужчин и одна женщина, Майя Туровская, Театральная жизнь, 1987 № 24, С. 11-12, 12.1987

1986

«Секунда, богатая возможностями», «Клуб и художественная самодеятельность», 12.1986
«Мир живой», «Театрально-концертная Москва», 11.1986
По пути размышлений, Советская Россия, 16.10.1986
«Вы лукавите, Мопассан», «Вечерний Ленинград», 14.04.1986
«И снова водевиль», «Смена», 12.04.1986
«Возвращение времени», Виктор Шкловский, « Ленинградский рабочий», 11.04.1986
«Я прохожу по строчечному фронту», «Советская культура», 5.04.1986
«Его характеры», «Театрально-концертная Москва» № 6, 6.02.1986
«Его характеры», «Театрально-концертная Москва» № 6, 6.02.1986
«В Московском театре миниатюр», Михаил Левитин, «Театрально-концертная Москва» № 1, 2.01.1986
Театр ямба и хорея, Андрей Максимов, Литературное обозрение, 1.01.1986
«Семейство Нонанкуров в „Эрмитаже“», Александр Демидов, «Театральная жизнь» 1986, № 1, 01.1986
«Мы собрались здесь», Юлия Маринова, «Театрально-концертная Москва», № 15, 1986

1985

«Праздник комедии», Александр Калягин, «Правда», 16.09.1985
«Не хочу быть одинаковой», «Комсомольская правда», 16.04.1985
«Мопассан на сцене», «Московский комсомолец», 27.03.1985
«Трунти-пунти-перепунти!», "Театральная жизнь № 7, 1985
Виктор Шкловский о пьесе «Нищий, или Смерть Занда», Виктор Шкловский, «Современная драматургия», № 3, 1985

1984

«Письменный стол», ” Октябрь" № 9, 1984

1983

«Магическое зеркало», «Литературная газета» № 40, 5.10.1983
«Магическое зеркало», «Литературная газета»№ 40, 5.10.1983

1982

Монолог об авторе монологов, Михаил Левитин, Чужой спектакль М. , 1982, 1.09.1982
«Зрителю весело», Владимир Оренов, «Правда», 4.04.1982